Перейти к содержимому
  • Объявления

    • OptinaRU

      Объявление   12.08.2017

      Друзья, в настоящее время на форуме ведется работа по обновлению. Возможны некоторые технические неполадки. Обратите внимание, что теперь при входе на форум вместо логина нужно вводить имя (псевдоним), которое отображается в Вашем профиле.

Olga

Пользователи
  • Публикации

    4 812
  • Зарегистрирован

  • Посещение

  • Дней в лидерах

    129

Последний раз Olga выиграл 16 января

Публикации Olga были самыми популярными!

Репутация

8 888 Очень хороший

О Olga

  • Звание
    Участник
  • День рождения 08.03.1961

Информация

  • Пол
    Женщина
  • Город
    Москва

Посетители профиля

50 469 просмотров профиля
  1. Прощенное Воскресение

    Бог простит, Алексей! И меня простите. Дорогие о Господе отцы, братья и сестры! Простите меня, если обидела словом или делом.
  2. Старец Анатолий (младший).

    С.Н. Дурылин. "Начальник тишины" . 1916 год. (отрывок) "...Сократъ умиралъ грустно, честно в одиноко, умиралъ, какъ воинъ, окруженный врагомъ: пробиться нельзя, остается достойно и безнадежно умереть, и какъ хочется, чтобы его, грустнаго и безнадежнаго, пожалелъ Христосъ—вотъ такъ, какъ обласкалъ наинскую вдову, блудницу съ ароматами и разбойника на кресте. Где же эта ласка y евреевъ и y грековъ? Ея нетъ нигде, кроме Церкви: это Ей одной далъ Христосъ охоту и силу вырывать корень метафизическаго, вечнаго, глубочайшаго и всяческаго «больно» изъ человеческаго существования. Иоаннъ Златоустъ сказалъ: „Богъ и намерение целует." ,—ну, a вотъ Церковь душу целуетъ реально, действительно, ощутимо. He катехизисомъ, конечно, не богословской статьей, не патріаршествомъ или сннодомъ, a воть этимъ единственнымъ въ міре поцелуемъ, тихимъ, древнимъ и непре- рывнымъ поцелуемъ Церковь целуетъ въ полутемномъ храме съ красненькими огоньками на кануне за умершихъ, предъ Спасомъ и Богородицей, въ долгомъ и тихомъ протяжении вечерней службы, за которой и изъ Соломона прочтутъ, и помянутъ ласку Христову людямъ, и поплачутъ вечными слезами ο томъ, что дни человеческие, какъ трава. И о томъ, что „отъ юности моея мнози борютъ мя страсти"—и обрадуютъ вестью ο воскресении,—и сколько во всемъ этомъ древніхъ и новыхъ слезъ смешалось, и сколько накопилось за века тишины и покоя, сменившихъ прежнее—іудейское, греческое, языческое—„больно". Церковь целуетъ каждаго и каждую лично, отдельно,—порознь каждаго и всехъ вместе, всегда и ежечасно, въ каждую нужную минуту. Я нигде и никогда такъ ясно и незабываемо не чувствовалъ этого поцелуя Церкви, укрепляющаго и исцеляюшаго душу, возстанавливающаго жизвь, на себе и на другихъ, какъ въ Оптиной пустыни. Съ утра передъ кельей старца, въ церковной трапсзной и въ кельяхъ ждетъ народъ. Раненый офицеръ; монашка-беженка; бабы—всякия: старыя, молодыя, шумливыя, безпокойныя, тихия, зажиточныя, нищия; дети: кто на рукахъ y матери, кто бегаетъ и смеется; монахи; мужики; курсистка изъ Москвы; сельскій батюшка; я самъ. Какие мы разные! Какъ все, решительно все, y васъ разно, пестро, путанно. Но всемъ больно. На разные лады больно, но больно. За этими болями мысленными, физическими, духовными, одиноко личными, общими—русскими, за этими многоликими болями сильнее и больнее всехъ болей та вечная, метафизическая боль, которую легче всего определить апостольскими словами: „единемъ человекомъ грехъ въ міръ вниде и грехомъ смерть, и тако смерть во вся человеки вниде". Тамъ, y тихаго озера Светлояра, эта боль многоголосна, иногда шумлива, иногда косноязычна, иногда глубоко недоуменна. Она тянется къ врачу: боль врача ищетъ,—мучится темъ, что дойти до врача трудно, слабеетъ на пути и все таки веритъ, веритъ, что Врачъ есть, что Врачъ излечитъ всехъ, вместе, соборно. Здесь, вышедшие оттуда уже пришли—н вотъ лечатся, и вотъ припадаютъ къ Врачу въ Его вечномъ доме - въ Церкви. Въ два часа выхолит старецъ къ этімъ разнымъ, пестрымъ и впервые собраннымъ вместе. У него и словъ-то почти нетъ; то, что онъ говорнтъ, просто н очевидно до крайности, зналъ и раньше, читалъ, слышалъ, помнилъ—и вотъ, слышишь отъ него въ первый разъ. Решение, которое онъ предлагаетъ, сотни разъ приходило на умъ—» нетъ: оно ново, оно въ первый раз. Разные—при немъ не разные, и общій корень страдания, общая боль обнажается до конца. Онъ всехъ объедіняеть лаской и поцелуемъ Церкви. „Богъ и намерение целуетъ"—вотъ и онъ, научившнсь y Бora, y Христа, целуетъ всехъ, не разбирая—однихъ за горе, другихъ за радость, однихъ за слезу, другихъ за улыбку, тихихъ за ти- шину, y техъ, кому больно, боль ихъ целуетъ, y техъ, кому светло, светъ ихъ целуетъ. Предъ нимъ, въ тишине и простоте, впервые начинаешь самъ видеть себя—свою душу, и начинаешь видеть свое: вотъ то свое, въ чемъ вязнетъ жизнь и глохнетъ душа, изнываетъ сердце, и чему простое и страшное имя: грехъ. Отворилась дверь. Вышелъ онъ бодро, быстро, благословляетъ такъ, какъ никто кроме него не благословляетъ: какъ будто даритъ что-то, подарокъ передаетъ изъ руки въ руку, оделяетъ чемъ-то милымъ и сладкимъ, и все ждутъ, и просятъ, и рады этому его подарку. Бабы плачутъ около нero, бабы нзъ осиротелыхъ деревень: почти y всехъ есть убитые, раненые, пропавшие на войне. Вотъ, кажется, захлестнетъ его, слабаго и стараго, волна народнаго горя. Гребень волны воетъ и плачетъ. — Роднмый ты нашъ! Одинъ ты y насъ остался! Больше никого нетъ—всехъ взяли. Ты одінъ остался! Одинъ ты нашъ!—Льнутъ къ пему, плачутъ долго накопленными сле- зами тихо и безукорно. Бледное и остановившееся, что-то все врсмя хранящее въ себе, лицо y одной бабы. Еще молодая, но где ея молодость? Въ серомъ платье, съ котомкой за плечами—вся недоумение и скорбь, она безъ слезъ, тихо склоняется предъ нимъ, и едва слышно, что она говоритъ ему: — Годъ не пишетъ. Годъ безъ вестей. Молиться—не знаю какъ. Нетъ знатья: живъ или померъ, паниходу или молебенъ служить? Истомились я. Научи ты меня. — Что ты, что ты! Молебенъ служи,—поднимаетъ онъ ее, благословляя. — Кому, батюшка? — Нечаянной Радости молись. И светлеетъ ея лицо, и прямее идетъ она, словно росту онъ ей прибавилъ. Она веритъ: Нечаянная Радость обрадуетъ ее. И она права: радость неисчерпаема и она вся нечаянна, ибо вся—даръ Божій. A онъ не сказалъ, не взялъ на себя сказать, какая это будетъ радость. Онъ только зналъ, что Богъ не минуетъ человека радостью. Немудрый ответъ, немудрая ласка. Но вотъ этого-то немудраго, простого, оживляющаго и возстановляющаго извемогающую душу, возстановляющаго образъ Божій въ человеке и нетъ нигде въ міре, кроме Церкви, и никому другому не дано давать этого ответа. Я вернулся въ сенцы старца черезъ много часовъ, около девяти вечера. Отошли все службы въ монастыре. Старецъ сиделъ на скамеечке y растворенныхъ дверей своей кельи и благословлялъ на сонъ грядущих монаховъ, подходившихъ къ нему одинъ за другимъ: ласкалъ за день, целовалъ на ночь, ласкалъ за серый, можетъ быть, тягостный, мирный или немирный день, целовалъ на ночь, можетъ быть, тяжелую и мучительную однимъ, тихую и простую другимъ. Но всехъ ласкалъ, каждаго целовалъ. A они подходили всякие: совсемъ мальчики съ юными мужиковатыми лицами, стаριиκиι, тихие и улыбаюіциеся въ бороду по-детски, и старики сухие, высокие, суровые, и всякие, всякие. A ласка всемъ. Старецъ усталъ за день. A конца не видно. Монахи пройдутъ—ждутъ исповедники, опять бабы, опять всякия. И такъ каждый день. Глупое слово срывается поневоле: Церковь организуетъ ласку людямъ, метафизическую ласку, целящую душу, врачуюшую тело, идушую прямо отъ Христа, но совершенно реальную, ощутимую, живую. Что реальней, чемъ этотъ сухой старичокъ, быстрый, веселый, всехъ радующий: реально поводитъ рукой по голове, реально улыбается, реально ко всемъ торопится. Всехъ встречаетъ на полпути ко Христу, на первомъ шаге къ Нему... Онъ добръ не собственной добротой,—хотя, конечно, онъ, до очевітдности, и лично добръ, каждымъ своимъ суставомъ и кровинкой,—добра Церковь, ласкова Церковь, целуетъ Церковь человека—оттого добръ, ласковъ, целуетъ и онъ; этого старичка и нетъ, не можетъ быть вне Церкви, a она добра, ласкова, она целуетъ потому, что целуетъ Христосъ человека. Онъ сталъ на грубое н жестокое место міра: на древнюю скорбь и отчаяние, на древнее „больно" — и на немъ освовалъ Свою Церковь. Въ ней же, на этомъ месте стоитъ старичокъ, къ которому льнутъ и бабы, и Киреевские. Осень. Сколько опавшихъ листьевъ въ оптинскомъ бору - золотыхъ, красиыхъ, желтыхъ, багровыхъ! A въ Церкви старое золото, листикъ зa листикомъ благодатно отпадая отъ неистощимаго церковнаго древа, падаетъ на каждаго и на каждую. A народная туга и скорбь плешутся, плешутся, не слабея Разсказываетъ монахиня - беженка; a сама слышала отъ мужичка: приехалъ съ хворостомъ и разсказалъ. — Где же это было? — Не знаю, где. A только въ деревне y войны. Стояла избушка бобылкина у околицы, нежилая. И видитъ народъ: ночью, ο полночь, старецъ белый приходитъ и светъ возжигаетъ въ избушке, и всю ночь со старицей беседуетъ, a старица лицомъ благообразна, a одеяние темное. Вызвался парень: Погляжу, говоритъ, кто такие. Что дадите?—Рубль дадимъ.— Пошелъ глядеть, къ вечеру въ избу пришелъ, залегъ за печь, притулился, словно мертвый лежитъ. Передъ полуночью дверь скрипъ, и входитъ старецъ, крестомъ осеняется. Старецъ согбенный, одеяние белое, суровое, мешокъ за плечами, посошокъ, лицо ясное. И помолился на образъ, светъ зажегъ. Ο полночь всталъ и земной поклонъ кладетъ — и дверь растворяется. И входитъ старица: ликъ светлейший и благой, но только въ скорбяхъ истомленъ, одеяние старицы, какъ y монахини. Въ схиме она. Села старица за столъ, a старецъ земно eй кланяется и молвитъ ей: —Три года, Госпожа, не выдержитъ Русь: кровью изойдетъ и живота лишится. Моли, Госпожа. —Молила,—отвечаеть,—и на годъ укорочено время. —Моли, Госпожа, дабы еще укоротить, и сего Русь не выдержитъ: слабеетъ. Крови много ушло. —Молила,— говоритъ,—не принята моя молитва: по грехамъ ея не укоротится срокъ ceй. Два года молитвы мои не воспримутсяο ней. —Моли, Госпожа. — Сталъ старецъ на колени. Встала старица, лицо светлое, a скорбитъ скорбно. —Молю—и не доходитъ молитва: два года Руси испытание назначено и не отнимется отъ нея. И тугь стали они промежъ себя говорить, тихо и горестно, и все ο войне. И долго говорили они. A потомъ подошелъ старецъ белый къ печи, где парень лежалъ и молвитъ: Ну, вставай, иди къ намъ. Видеть насъ хотелъ. Смотри.—A y того глаза светъ заститъ, языкъ немеетъ.—На рубль-то, что сулили тебе,—старецъ говоритъ и протягиваетъ ему въ руку. И кажется тому, будто рубль въ руке. Погляделъ: никого петъ. Светаетъ. A рука къ руке присохла, кисть къ кисті. Такъ все и узнали. — Два года! — восклицаетъ кто-то горестно. — Выдержимъ-ли? — Никто, какъ Богъ. И все крестятся молча, въ разъ—и жмутся другъ къ другу, a все вместе къ старцу, къ его дверямъ. Можно ли скорбнее переживать ныне переживаемое?Два года Самъ Христосъ молитвъ Матерн Своей за Русь не будетъ слушать. Кто же и какъ после этого дерзнетъ молить? Нагрешила Россия и прогневала Бora безпримерно. Но нетъ въ нихъ отчаяния. Они не одиноки, какъ мы. Ведь ихъ последнее и самое прочное—это прошение: „Да будетъ воля Твоя". Оптина—для нихъ место, где это прошение особенно легко, полновесно и свободно можно возвссти Богу, a старчество оптинское все, до основания, на томъ и построено: „Да будетъ воля Твоя!" Старчество для современнаго рационали- стическаго своеволия, для этого безпримернаго одиночества человеческаго ума, покинутаго на самого себя,—есть особая удесятеренная нелепость. Свобода подчиниться и свобода не принять подчинения — въ старчестве такъ же велика, какъ и вообще въ христіанстве. Старчество, какъ и христіанство, все основано на благодати, a не на законе, и однако эта свобода ведетъ къ величайшей покорности. «Хочу жениться, батюшка". — „Нетъ, тебе это не полезно*. И не женится.—„Хочу въ монастырь". — „Нетъ, иди въ міръ". И идеть. „Не хочу міра, хочу монастыря".—„Нетъ, пиши романъ". И пишетъ. (Случай съ К. Леонтьевымъ и великимъ старцемъ Амвросиемъ). Вотъ, что такое старчество. Но беэыс ходное эмпирическое и метафизическое одиночество человеческой личности падаетъ, какъ прахъ, при этомъ. Προ современнаго человека Тютчевъ точно выразился: На самого себя покинутъ онъ,— на свою собственную огравиченность, легкую, внешнюю и внутреннюю, эмпирическую я метафизическую, исчерпаемость, на свою короткую предельность, на свое слабосилие и малодушие. Современный человекъ все ставитъ и возлагаетъ на себя, на свою мысль, волю, силу: онъ самъ себя обдумаетъ, онъ самъ защититъ себя, онъ самъ волитъ ο себе. И вотъ, гибнетъ его воля, беззащитенъ онъ со своей защитой, не обдумала всего и всецело его мысль. Онъ самъ какъ бы покидаетъ себя. Въ чемъ тогда искать опоры? Природа равнодушна и холодна. Наука, это—лишь разъятая на части, препарированная природа, она еще равнодушнее, ибо даже не жива. Искусство — но оно безпомощно, какъ самъ человекъ, его высший объектъ и субъектъ. Философия возвращаетъ меня ко мне же, ибо—учитъ она—все, какъ мое пред- ставление, оказывается исшедшимъ изъ меня же. Богъ не стоитъ за человекомъ. И безграничное отчаяние овладеваетъ имъ,—ибо воистину на самого себя покинутъ онъ.—- Упраздненъ умъ, и мысль осиротела, Въ душе своей, какъ въ бездне, погруженъ. И нетъ извне опоры, ни предела. Въ Церкви же нетъ одиночества, и потому нетъ отчаяния, ибо нетъ этой вевыносимой для человека покинутости на самого себя. He удалось мое дело — мое: безразлично, чье: меня, отдельнаго человека, меня, целаго народа — я знаю: есть Некто, Кто поможетъ мне совершить это дело, если ему должно совершиться. He исполнилась моя надежда,—все равно какая: личная, национальная, всенародная—я знаю: не отъ меня зависело всецело исполнение ея, я не одинъ; за мною есть Сильнейший меня, истинный Делатель въ міре и въ человечестве. Я никогда, ни на одинъ мигъ не покинутъ на самого себя, на свою одну волю, на свою одну мысль. Ты- сячи нитей связываютъ меня съ целымъ. Я не слагаемое въ сумме, где я исчезаю, какъ особь. Я ячейка живого существа, я клеточка могущественнаго и вечно живого организма — Церкви Христовой. Недавно послалъ Богь России мыслителя, кп. Д. А. Хилкова, убитаго на этой Войне. Онъ пишеть: „Члены Церкви Христовой суть какъ бы живыя клеточки Его тела и все вместе, въ совокупности и съ Главою своею—Христомъ, составляютъ одинъ Богочеловеческій организмъ". Возможво ли оди- ночество и отчаяние живой клетки въ живомъ организме? Это—очевидная нелепость и невозможность. Клеточка жива и связана всецело съ жизнью всего орга- низма. Зa существованиемъ отдельной клеточки, отдельнаго человека, стоитъ существование огромнаго и вечно живого организма — Тела Христова, Церкви. Задача же клетки—въ полноте выполнения ея доли участия въ жизни организма. И эта жизнь человеческихъ клеточекъ въ Церкви безгранично разнообразна, глубоко ивдивидуальна и полна. Вотъ, человекъ-клеточка участвуетъ въ жизни организма Церкви—исполнениемъ заповеди милосердия. Вотъ, клеточка-человекъ, живущий даромъ молитвы, присущимъ ему. Вотъ, клеточка-человекъ, связующий свое существование съ существованиемъ целаго оргавизма, мыслительнымъ служениемъ Христу—Божественному Логосу. Вотъ, две клеточки, сливающияся въ одну: это исполнившие заповедь любви къ другу, это те, кто въ агапіческой любви всего организма-Церкви участвуютъ своей любовью,—дружбой—γιλία, то двое въ душу и духъ единъ; ихъ дружба, ихъ утверждение себя въ другомъ и обоихъ—во Христе есть церковный прорывъ одиночества; въ любви-дружбе {γιλία) уже не покинутъ человекъ на самого себя. Нетъ возможности указать на все многообразие жизни отдельной клетки въ организме Церкви, и каждая такая жизнь есть разрушение эмпирическаго и метафизическаго одиночества — всяческаго одиночества. Этого одиночества не знаетъ народъ, пока онъ въ Церкви, онъ пережіваетъ свою историю не какъ свое только дело. Въ этомъ все. Если не ладится это свое дело, то руки отваливаются отъ работы, и уныние овладеваетъ, ибо не веришь ужъ въ свои силы. Народъ переживаетъ каждый страдный часъ истории, какъ великое испытание, за которымъ есть Испытывающій: Богъ, Который не даеть человеку быть одинокімъ. Народъ можетъ слабеть н грустить, но есть Крепкій, Святый крепкий, Который не ослабнетъ. Вотъ этой вере въ Святаго крепкаго и учитъ Оптина, и учитъ старчество, и учить народная грусть. Народъ, въ Церкви живущій, все въ міре сводитъ къ одному знаменателю, знаменуюшем силу, и правду, и жизвь,—къ Богу. Оттого, когда Россия въ отчаянии льнетъ къ газетному листу, къ военной телеграмм верховнаго главнокомандующаго, къ слуху, сообщающему, сколько изготовлено шрапнели, Русь льнетъ къ молитве, къ незримому Китежу, къ зримой Оптиной пустыни,—къ Богу. И онъ находитъ, что ей нужно: находитъ велнкую, святую тишину въ себе. Безъ этой тишины въ себе невозможно никакое ни личное, ни историческое народное благое делание. Служение верховнымъ задачамъ блага—личнаго или сверхличнаго, какъ и служение музъ, „не терпитъ суеты": оно „должво быть величаво". Есть только одно место на свете, навсегда лишенное суеты, изъятое изъ міра человеческоп случайности, изъ міра природной необходимости и беззащитности: не государство—оно есть олицетворенная и узаконенная необходимость, не общество—оно есть живая случайность и переменность, это—Церковь, Тело Хрнстово, жнвой организмъ, исполненвый истинной жизни, состоящий изъ живыхъ клеточекъ, живущихъ и въ целомъ, и въ себе, не выходя изъ целаго. Только живя въ благомъ устроении и тішине этого организма, не звающаго суеты, случайности и слепой необходимости, только живя и соучаствуя въ немъ, мы обретаемъ тишину въ себе, дающую силу для действительнаго величаваго действования—личнаго, общественнаго и народнаго, потому что Глава и Начальникъ этого тела и организма, Христосъ, есть вместе и Начальникъ тишины. Да, такъ именуетъ Его Церковь, когда благодарно поетъ Его Матери: „Tы бо, Богоневестная, Начальника тишины—Христа родила ecu едина Пречистая". „Начальник жизни Христосъ вместе и есть воистину и Начальникъ тишины, ибо суетливо и шумливо лишь слепое бывание, мнимый образъ жизни, a не истннное бытие и жизнь, которые обретаются въ вечном покое и полноте. Къ этому Начальнику тишины обращены и тайная китежская молитва y стенъ тихаго града Невидимаго, и тихая, хотя и явная, молитва тихихъ ночныхъ службъ оптинскихъ,— тихая молитва неприметной и молчаливой святой Руси. Пусть же она, въ тихости и смирении своей молитвы, въ тншине своей покорности: .Да будетъ воля Твоя"—до конца припадетъ къ едіному владыке — Начальнику тишины, и Онъ, Начальникъ жизни, дастъ eй венецъ жизни."
  3. Ампутация.

    Маша, ведь все равно надо принять несовершенство. Если бы мы все имели возможность пообщаться не виртуально - многое недопонимание рассеялось бы, те же самые слова зазвучали бы по-другому. Ведь каждый из нас почти постоянно отмечает, что его неверно понимают здесь. Иногда перечитываю темы и многого "не вижу", что сначала отмечалось. И да - самое главное, что на сердце у каждого из нас. И это знает только Господь, мы же только догадываемся и предполагаем о других.
  4. https://vk.com/video293099986_456239526?list=f3d89453879115caf3
  5. Ампутация.

    Да. Маша, понимаю Вас. В том смысле, что каждый из нас в меру своих познаний, своего духа рассуждает. Фразу имею ввиду полностью "розово-пушистого мира и такой же - розово-пушистой любви ждать неоткуда. Между нами-то Любовь, конечно, есть, куда же ей деться. Но она пока, конечно, не может быть понятна Ольге, которой не дали благословения. Вы же не можете не любить по-христиански отца с ником ЛостШип?)) Может быть непонимание его слов, непринятие, но Любовь-то есть? А вот как думаете - Ольга прочитает наши здесь диалоги и что подумает? В том числе и Ваши слова - в них она увидит любовь, которой Вы хотите для нее))? Она же не страстная, не в человеческом понимании - Любовь, по которой нас должны узнать. Мама Вас, возможно, и ругает, и чего-то не дает и много еще чего не..., но это же не значит, что она Вас не любит. И чтобы привести ребенка в чувства, сохранить его душу, помочь ему, приходится применять иногда суровые меры. Простите, если что. )) Хочется написать недолго, от этого смысл не всегда воспринимается. И, конечно, болит душа за тех, кто еще не в Церкви, мои дочери в том числе, но если Господь для них имеет ввиду путь в нее, как же они останутся за ее пределами?.Хорошо бы пораньше, но как Господь...
  6. Ампутация.

    Наталья, предположите, пожалуйста, что Вы ошиблись. Отец немного о другом говорил.
  7. Ампутация.

    Предположу, что Маша имела ввиду вот эти мои слова из темы "Поездка на Рождество" Маша (iam), поставить себя на место священника... Удивили, однако )). Нет, у Вас не может получиться это предствление. Хотя бы потому, что Вы - не старенькая )). Пишу так, потому что предположила того, кто не благословил Ольгу. И еще - в Оптине ведь не все монашествующие. Можно долго рассуждать, но вот не одного года старания ЛостШипа о памятовании о том, что над всем - Господь, оно все рассуждения (для меня, конечно) сводит на нет. И с батюшкой тем - Господь, и с Ольгой - Господь. И с каждым из нас здесь - Господь. Все уже произошло. Розово-пушистого мира и любви ждать неоткуда. И его, такого мира, никто не обещал. Оптина - передовая на линии жутких боев без правил. Погибшие тоже есть... Махнуть рукой...Нет, благословение - это, верю, не махнуть рукой.
  8. Лето 1915 года - ржаное лето

    Лето 1915-го года на севере и въ средней Россіи было ржаное лето. Хлеба стояли высокие и густые. Въ круглыхъ котловинкахъ,—a ихъ много въ поляхъ нижегородскаго Заволжья,— рожь зыблилась и играла, какъ ребенокъ въ зыбке. Тихо плескались перепела въ самой гущине ржи. Рожь, какъ молодая русая богомолка, низко била поклоны до земли и быстро поднималась съ нея, стройная и высокая. Васильковъ было мало—и темъ крупней и синей казались ихъ живые самоцветы въ сияющемъ ржаномъ золоте. По вечерамъ пахло медвяно и густо зреющей рожью и тепломъ, мягкимъ, землянымъ, хлебнымъ. Урожай—вотъ что значило все это: урожай даже тамъ, где почти не бываетъ урожая— въ глинистомъ скудномъ нижегородскомъ Заволжье. Въ Москве, среди интеллигентовъ, среди всякихъ народолюбцевъ, объ этомъ говорилось мимоходомъ: —Да, урожай. Но какъ-то мы его реализуемъ? Вагоновъ не будетъ. Хлебъ будетъ гнить. Конечно, урожай. Но ведь мы и съ урожаемъ не справимся. Иные добавляли: —Знаете, однако, урожай, это—новый союзникъ противъ немцевъ. И завязывался обычный разговоръ на политико-экономическую тему. В Заволжье же, на десятки и сотни верстъ вокругъ озера Светлояра, урожай—это была всенародная радость, тихая, сосредоточенная, глубокая. — Будемъ съ хлебомъ,—говорли все, прибавляя нензменно: если Богъ дастъ убрать... Но за этимъ, за радостью ο насущномъ хлебе, была и совсемъ другая, еще более утаённая и благоговейная радость: — Уродилъ Богъ. Значитъ, не до конца прогневали. Это было знамение Божией милости: ржаное поле, полное полновеснымъ хлебнымъ золотомъ, стало радугой, знаменующей, что гневъ Божій пройдетъ, a милость останется:— вотъ, не отнялъ же хлеба насущнаго,—звачитъ, жить еще будемъ, значитъ, хочетъ, чтобъ Россия жила. Мужики, сурово-тихие и спокойные, заходили на межу и равнялись ростомъ съ колосьями: выходило, что рожь выше роста человеческаго. На вопросъ: — „Ну, какъ рожь? хороша?" — отвечали, какъ пρο живого ребеннка, который растетъ не по днямъ, a no часамъ: — Вотъ какъ: медведь медведемъ стоитъ. И опять те же, все те же слова: — Уродилъ Господь. Обрадовалъ: не въ конецъ гневъ Его. — Не до конца. He вовсе отвратилъ лицо. Обрадовалъ. И крестилісь все, разомъ, и вздыхали, и опять крестились. Было ясно для меня: этотъ созревавшій хлебъ ржаной они принимали, какъ хлебъ небесный. Двоилась Родина: Россия учитывала, сколько уродится пудовъ, сколько потребуется вагоновъ, какие будутъ непорядки на железныхъ дорогахъ, какия спекуляции создадутся на почве урожая, какъ будетъ действовать или бездействовать правительство, — Русь же радовалась, что Богъ не до конца забылъ еe, не до конца, не до смерти казнитъ ее, a вотъ шлетъ eй земную радугу—золото урожая, нo она — только предвестие иной радости: золота небеснаго, пребывания въ милости и любви Господней. Рожь плавными, широкими, уходящими за окоемъ реками вливается въ тихо плещущее, светлое, круглое озеро. Съ дру- гого берега къ нему подходитъ вплотную и наклоняется надъ нимъ лесъ. Кажется, что ржаныя волны безшумно н плавно вольются сейчасъ въ рябяшуюся на ветру воду. И волнуются волны земныя и волны водныя, a надъ ними, въ синемъ небе, волнами проходятъ облака. (С.Н. Дурылин "Начальник тишины" 1916 г.)
  9. Ампутация.

    Стеснение собственного «я» Митрополит Месогейский и Лавреотикийский Николай Основой книги митрополита Месогейского и Лавреотикийского Николая «Человек на границе миров» послужили его беседы в онкологическом отделении детской больницы. Пастырь Элладской Православной Церкви размышляет о сокровенном мире личности, о смысле боли и страданий, о встречах с Богом и насущных проблемах современного человека, не давая готовых ответов, а предлагая задуматься над смыслом происходящего в нашей жизни. Жития святых мы читаем не для того, чтобы полностью подражать их примеру, — невозможно воплотить в нашей жизни то, о чем мы читаем. Мы не можем, к примеру, подражать святому Алипию Столпнику, прожившему на столпе 53 года, когда у нас не хватает мужества простоять в церкви и одного часа. Однако, читая его житие, мы говорим: «Боже! Какая благодать была дарована этому человеку! Какая выдержка, какое терпение, какое горение! Какой любовью должна была пламенеть его душа!» И тогда мы обращаемся с молитвой ко святому: Святый угодниче Божий, моли Бога о нас, а также молимся Господу: Господи Иисусе Христе, помилуй нас. И молитва эта идет с необыкновенной легкостью благодаря такому великому примеру — благодатному человеку, стяжавшему Христа. Итак, читая о духовных подвигах или о жизни мучеников, о высоких проявлениях любви ко Господу, мы мерим себя этой мерой. Мы легко смиряемся, и это привлекает благодать Божию. Исчезает дерзость мнимого разумения таинств Божиих или лжеощущение благодатного состояния. Иной раз, читая аскетические произведения и встречая в них мудрое изречение: «Все спасаются, я же один погибаю», мы тут же возвышаем других и смиряем себя. В своем сердце и в мыслях мы считаем, что другие нас превосходят. Они спасаются, в то время как мы потеряны, мы погибаем по своей же собственной вине. Разве могут при таком воззрении появиться в душе человека осуждение, гордость и жестокосердие? Если мы ослеплены эгоизмом, то мы не слышим нашего ближнего, а значит, не слышим и гласа Божия Внутреннее смирение можно возделывать и другим способом. Наш эгоизм проявляется через нашу волю в виде притязаний, либо через наши чувства в виде самооправдания и излишней восприимчивости, либо через наш разум в виде упрямого и непреклонного мнения. Если мы ослеплены эгоизмом, то мы не слышим нашего ближнего, а значит, не слышим и гласа Божия. Мы не желаем признать и понять волю другого человека, а потому нам трудно принять и волю Божию. Наши ближние даны и служат нам видимым образом Божиим в нашей жизни. Если мы позволим совершаться их воле в нашей жизни, то мы с легкостью примем и Божию волю. Если мы будем думать об их правах, а не о своих собственных, то сможем распознать в нашей жизни и Божии права. Прислушиваясь с уважением к их мнению, мы позволим действовать в нас Божию просвещению. Итак, тот, кто отсекает свою собственную волю, не доверяется своему собственному суждению и отказывается от своих собственных прав, является защищенным от всего вышеперечисленного и начинает стеснять свое собственное «я». Это нас смиряет и одновременно соделывает свободными. Не существует такого врага, который мог бы помешать нам в духовной жизни. Есть только один враг — это мы сами. Только одна болезнь — это эгоизм. Если мы боремся со своим эгоизмом, то постепенно создаем в самих себе атмосферу смирения. Эгоизм же иногда проявляется как тщеславие, а иногда как самовосхваление, очень часто как самолюбие или себялюбие; порой в очень открытой форме, как, к примеру, гнев или зависть, а порой в более скрытой и тонкой форме, как чрезмерная восприимчивость, недовольство, обидчивость и т.п. Небольшого примера достаточно, чтобы понять глубину скрытого в нас эгоизма и нашей невидимой от него зависимости. Например, мы смотрим фотографию, на которой запечатлены пять человек, между которыми находимся и мы. На кого мы посмотрим прежде всего? Чье лицо мы будем пытаться найти и узнать первым? Конечно же, свое собственное. И если так получится, что задний фон на фотографии вышел очень хорошо, и цвета на фотографии удачные, и все лица имеют выразительность, только наше лицо вышло с полузакрытыми глазами — согласитесь, явление не столь редкое, — то и фотография уже нам не по душе, хотя всем остальным она нравится. В этом и обнаруживается действие нашего скрытого эгоизма. Очень велико в нас стремление к самооправданию. Мы не можем терпеть, когда с нами поступают несправедливо. И более того, мы не терпим тех людей, которые имеют несовместимый с нами характер или, так сказать, трудны для нас. Мы не понимаем, что хотя хорошие люди (добродетельные, или, как мы считаем, «легкие») и являются нашими братьями, однако трудные люди (так называемые грешники, которые, пожалуй, лишены добродетелей и раздражают нас) могут быть на самом деле еще лучше, поскольку они возлюбленные братья Христовы. Мы противимся этой действительности и таким образом отказываемся быть ближними, друзьями и братьями Самому страдающему Христу. Все это происходит с нами ежедневно в каких-то конкретных жизненных ситуациях или когда мы сами ощущаем свое собственное «я» как некий туман, покрывающий нас и препятствующий явлению Бога. Как мы уже говорили выше, наш эгоизм явным образом проявляется в основном либо через наше настойчивое мнение, либо чувственно как самооправдание, либо через нашу волю как удовлетворение только собственных желаний. С ними мы и должны вести брань: пойти к своему духовнику, проявить послушание, сопротивляться, насколько это возможно, чтобы таким образом возделывать в себе разум любомудрый. И даже более того, нам нужно приобрести разум духовный. Обычно мы очень умны (профессора, так сказать!), когда дело касается выявления слабостей и страстей других, но абсолютно слепы, когда это касается наших собственных страстей. А потому мы поступаем несправедливо как по отношению к самим себе, так и в наших отношениях с Богом. Мы ущемляем Господа в Его праве действовать в нас и преображать нас, возводя нас от образа Божия к Его подобию. Митрополит Месогейский и Лавреотикийский Николай 27 января 2017 г.
  10. Ампутация.

    Да, можно, кстати беседовать с тяжко болящим человеком, боль и страдания которому очень даже знакомы. И он сам за себя не напишет, какого ему. И потом... как бы это выразить ...для монаха - все, что происходит с человеком - это от Господа, всегда, каждую минуту, каждое мгновение. И Господь не может принести вреда. Господь создает наилучшие ситуации для нашего спасения. Не для сиюминутного пребывания в тленном теле. Есть другая жизнь. И о ней большая забота, главная забота. Есть книжица "Человек на границе миров" митрополита Николая Месогейского. Беседа с родителями детей, больных онкологией. Технически я не могу скачать, она есть где-то в инете. Ее издал Сретенский монастырь. Небольшая, доступная. «Человек на границе миров» — это современный христианин, который живет как бы между землей и небом, между тварным миром с его физическими, рыночными, гражданскими законами и миром духовным — с его совершенно необъяснимой логикой инобытия. Но почему мы, христиане, так часто забываем об этом? Забываем о своем «пограничном» состоянии, о своей инаковости? Почему ищем ответы на свои вопросы в реалиях мира сего, ограничивая свое понимание умопостигаемыми предметами? Почему поступаем «как все» и отказываемся быть проводниками небесного, к чему мы и призваны?.. Книга митрополита Николая — это кроткое, заботливое и очень утешительное напоминание о «логике иной» — небесной, Божественной, которой и должен руководствоваться христианин на путях своей жизни. Эта логика постигается не умом, а исключительно сердцем. Как говорит владыка, нужно учиться «думать сердцем и уметь сердцем постигать». Разве не удивительно слышать такое из уст ученого, человека с научным мышлением, который так спокойно расписался в бессилии разума? Более того, ничто из области веры не объясняется разумом, потому что вера — это таинство, «и чем больше пытаешься постичь его, тем больше чувствуешь, что область неведомого возрастает… Пытаешься уразуметь его — и не можешь. Смиряешься пред таинством — и оно само тебе открывается». Это и есть та самая «иная логика», непостижимая для мирского сознания. «Церковь не боится таинства, она любит его»... Именно с таких позиций, непричастных мирскому мудрованию, митрополит Николай предлагает нам посмотреть на множество «неразрешимых» вопросов, которые на самом деле лишь только кажутся неразрешимыми… «Почему это случилось со мной, Боже?» — так называется первая беседа из этой книги. Она была обращена к родителям, дети которых имели онкологические заболевания. Однако ее можно отнести и ко всем больным, кто уже не имеет надежды на излечение, а также к их родным, переживающим за участь близкого человека. Практически каждый, тяжело заболевший человек, задается вопросами: «почему?» и «за что?». Почему именно я? Почему так несправедливо, ведь я не сделал никому зла? Как любовь Божия связана с моими страданиями? Если это наказание, то почему оно настолько превосходит мои ошибки? Если это любовь Божия, то почему именно меня так любит Бог, а не других? Множество, множество «почему», которые порой доводят человека до отчаяния. Митрополит Николай говорит, что вопросы эти — закономерны и естественны, но, поставленные с точки зрения мирской логики, они становятся неразрешимыми. Владыка предлагает другой взгляд: не «почему?», а «для чего?». Ведь боль, страдания и смерть не имеют логического объяснения, однако они имеют свои духовные плоды, на которые и нужно смотреть в первую очередь... Вторая беседа — «Встреча с Богом в необъяснимых для нас трудностях, страданиях и риске» — является как бы продолжением первой и посвящена исканию и познанию Бога. Здесь митрополит Николай говорит о том, что человек встречается с Богом чаще всего именно на острых гранях своего бытия. «Когда мы встречаемся лицом к лицу с неизвестностью, опасностью, болью, несправедливостью, неразрешимыми вопросами, внутренним кризисом, тогда вероятность нашей встречи с Богом возрастает...». Каждая такая встреча — всегда уникальна, всегда личностна и «каждый раз являет новый Божественный облик». Путь богопознания пролегает через потерю Бога и Его обретение в «ином образе», через познание «инаковости» Божества — инаковости не в смысле чуждости и отдаленности, а в смысле непостижимости и таинственности. Поэтому отношения с Богом и трудны, и легки одновременно. Трудны тогда, когда мы ищем и приближаемся к Нему «слишком по-человечески», и легки, когда Он Сам открывается нам, в глубине нашего смирения. В этой беседе можно найти и многое для понимания свободы выбора человека и роли промысла Божия в его жизни. Порой христиане ищут на свои вопросы какие-то единственные, конкретные ответы. Спрашивают духовников, ездят к старцам, сомневаются, теряются в догадках, стараются изо всех сил понять, каково в том или ином случае «правильное решение»… Но вот что удивительно, говорит владыка: единственно правильного решения не существует. Хочешь ли жениться — это будет правильно. Хочешь уйти в монастырь — и это будет правильно. Хочешь жить в миру как монах — и это правильно. «Бог не действует по принципу линейного уравнения с единственно верным решением. Иначе бы Он, создавая людей, не наделял бы их свободой. Для каждого человека, для каждого случая, для каждого мгновения Господь преподносит безграничное число возможностей, и все они выражают Его волю…». Какое утешительное и какое важное свидетельство для наших вечно мятущихся сердец! И как оно созвучно с евангельским: Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам … Третья беседа — «Не слово человеческое, но действующее Слово Божие» — очень интересна своими рассуждениями о некоторых закономерностях духовной жизни, о том, что мешает и что помогает нам сделаться настоящими христианами. Кто из нас не задавался вопросом: почему так тяжело привести к вере хотя бы одного человека? Митрополит Николай говорит, что вера дается желающему верить, от сердца к сердцу… Но чтобы человек захотел поверить, необходимо, чтобы он увидел в нас что-то такое, что пробудило бы в нем духовную жажду. А есть ли это «что-то», что мы могли бы предъявить в качестве истинного, сердечного доказательства? Вот тут-то порой и оказывается, что предъявить-то нам и нечего… «Часто мы читаем духовную литературу, проводим замечательные беседы, говорим о расширении сердца, о восхищении ума, о духовном восхождении, но стоит, однако, чуть позже нашей жене или нашему мужу сказать нам слово поперек, мы сразу же выходим из себя и раздражаемся…». Кто из нас не был свидетелем или участником подобных ситуаций, показывающих нецелостное, раздробленное состояние нашей души? Владыка Николай очень тонко подмечает общие ошибки, характерные не только для новоначальных, но и для тех, кто давно живет церковной жизнью. «Обычно мы очень умны, когда дело касается выявления слабостей и страстей других, но абсолютно слепы, когда дело касается наших собственных страстей…». Причина такой необъективности по отношению к другим — это человеческий эгоизм. Стеснение собственного «я» владыка полагает как необходимое условие для человека, желающего стать истинным христианином. С одной стороны — борьба с эгоизмом, с другой — исполнение заповеди о любви к ближним. Без этого невозможно никакое движение вперед, никакое возрастание в вере. «Если мы позволим их (ближних) воле совершаться в нашей жизни, то мы с легкостью примем и Божию волю. Если мы будем думать об их правах, а не о своих собственных, то сможем распознать в нашей жизни и Божии права. Прислушиваясь с уважением к их мнению, мы позволим действовать в нас Божию просвещению». Как часто мы пытаемся найти какие-то сложные решения, накручиваем себе массу несуществующих препятствий и потому ходим по кругу, спотыкаясь всегда об один и тот же камень. Между тем как все довольно просто: услышь другого, научись думать о нем — и тогда услышишь Бога в своей душе, и увидишь, как Он близко и как заботится о тебе… В этой беседе есть замечательные мысли о пастырстве и духовничестве. Духовник только тогда может называться духовником, когда он действительно духовен, когда он имеет молитвенное служение. Духовник — «тайноводитель, который священнотворит таинство души… Не бесцеремонно внедряется, разрушая и сокрушая ее, но лишь слегка дотрагивается, с тем уважением и почтением, которое ей подобает…». Удивительно трепетное отношение владыки к человеческой личности, удивителен тот священный страх, с которым он приступает к своему пастырскому служению. «Мы, священнослужители, всего лишь слуги, и ничего более. И как только мы это поймем, мы становимся дорожкой, по которой ступает Господь. Мы становимся ковриком, о который вытирает ноги народ Божий…». Сколь необычно слышать такие слова из уст ученейшего и уважаемого всеми архипастыря! На самом деле это еще один урок той самой иррациональной евангельской «логики»: Сын Человеческий не [для того] пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих … Тема четвертой и заключительной беседы из книги митрополита Николая звучит наиболее остро и захватывающе — «Истинность духовного опыта в жизни современного христианина». Эта глава как бы соединяет и подытоживает в себе все вышесказанное. Теперь, после множества размышлений на духовные темы пришла пора задуматься и над своим собственным духовным состоянием: кто мы есть на самом деле, «как мы живем, какое место занимает в нашем сердце Христос и как далеко мы отступили от Его благодати»? Что же является критерием истинной веры человека? Безгрешность? Безошибочность? Но был ли так уж безукоризнен в своей вере апостол Петр, трижды отрекшийся от Христа? Он согрешает и кается, ошибается и исправляется. «Он не безошибочен — он искренен». Искренность — вот что самое важное в отношениях человека с Богом. Непосредственный отклик на зов Божий, искренность намерений и последовательность их исполнения — пусть несовершенного, но старательного, от всей души исполнения. Без этой искренности, говорит владыка Николай, «душа остается закрытой для посещения благодати Божией». Поэтому так важно осознать: не обманываемся ли мы, когда считаем себя истинно верующими? Автор, основываясь на святоотеческом опыте, приводит множество признаков истинной христианской жизни. И на первом месте здесь оказывается жажда Бога и чувство Его необходимости. Если этого нет — значит в нашей жизни еще нет пока настоящего, истинного Бога, а есть лишь некая «вероятность, абстрактная сущность, высшая сила, философское неведомое»… Преизбыток любви в сердце, готовность к мученичеству — таковы плоды истинной духовной жизни. Каковы же плоды жизни большей части современных христиан? По наблюдениям митрополита Николая, современная эпоха «бросила вызов всему подлинному, совершенному, истинному», и потому так трудно в ней найти свое истинное лицо, сохранить целостность своих убеждений. Все это влияет и на образ жизни христианина, который нередко лукавит сам с собой, подменяя истинную веру самообольщением и мечтой. «Мы стали такими христианами, которые пытаются достичь всего самостоятельно и испытывают затруднения, когда нужно предаться благодати Божией… Такими христианами, которые ищут отдыха и покоя и ничего не ведают о внутреннем мире; такими христианами, которые, говоря о любви, подразумевают чувство эгоистической симпатии, себялюбивого удовольствия или патологической зависимости… Мы совершенно не желаем нести подвиги, умерщвлять собственную волю, не способны к самопожертвованию…». Более того, наша религиозность часто избирательна — мы выбираем из православного учения только то, что для нас удобно, что заполняет какую-то пустоту в нашей жизни. И остаемся со своей мирской логикой, со своим светским поведением — так и не познав, какого мы духа. В этих бескомпромиссных, похожих на обличения словах архипастыря заключается большая любовь и добрая обеспокоенность, горячее желание пробудить наше сердце, заставить задуматься над тем, что единственно важно и спасительно для наших душ. Представляя критерии для сравнения себя с христианским идеалом, владыка стремится помочь нам проникнуться иной, «божественной» логикой, приблизиться к пониманию святости, к осознанию своего первозданного величия, своего богосыновства. Церковь ни в чем так не нуждается, как в истинных христианах, в духовных и молитвенных пастырях. Имейте в себе соль [8],— заповедано нам. «Соль» — это именно то, что делает нас христианами, что помогает нам приблизиться к той грани, за которой скрывается Бог. И на границе этих миров — небесного и земного — прикосновением созидающей благодати происходит рождение нового человека — такого, что «глядя на него, невольно исповедуешь, что жив Господь, жив Истинный Бог», Которого невозможно узреть никаким иным образом, но только взирая на славу Его.
  11. А как Вы собираетесь узнать Его? )) Предыдущие миллионы раз Вы уже не узнали Его )) На самом деле уже переживательно за молодого человека. Полезно ли ему все это бесконечное повторение одного и того же ?
  12. Житие преподобного отца нашего Виталия монаха в изложении свт. Димитрия Ростовского Память 21 апреля ( 5 мая по н.ст.) В то время, когда александрийский патриарший престол занимал святейший патриарх Иоанн Милостивый, в Александрию пришел один инок, по имени Виталий, из монастыря преподобного Сирида. Сей инок, будучи шестидесяти лет от роду, избрал себе такой род жизни, который для людей, видящих только внешнее в человеке, казался нечистым и греховным, для Бога же, взирающего на внутреннее и испытующего сердца человеческие (Пс.7:10), был угоден и благоприятен: ибо тот старец, желая тайно обращать к покаянию грешников и людей нечестивых, сам во мнении людей являлся грешником и нечестивцем. Он составил себе список всех блудниц, живших в Александрии и о каждой из них особо усердно молился Богу, дабы Он отклонил их от их грешной жизни. Старец нанимался на работу в город от утра до вечера и брал за свой труд двенадцать медных монет. За одну монету он покупал себе боб и по закате солнца съедал его, ибо, работая весь день, он постился; затем, придя в блудилище, остальные деньги он отдавал какой-либо блуднице и говорил ей: – Умоляю тебя, за эти деньги всю эту ночь соблюсти себя в чистоте, не делая ни с кем греха. И так сказав, затворялся с ней в ее комнате. Она спала на своей постели, а старец, став в углу, всю ночь пребывал без сна, тихо читая псалмы Давида и до утра молясь за нее Богу. Наутро, уходя от нее, он с клятвою просил ее никому не рассказывать о его поступке. Так поступал он долгое время, во все дни трудясь в посте, а ночью входя к блудницам и пребывая без сна в молитвах. Каждую же ночь он входил к иной, пока, обойдя всех, снова не начинал с первой. Господь Бог, видя такой подвиг Своего раба, споспешествовал ему, ибо некоторые из блудниц, пристыженные таковыми добродетелями Виталия, сами вставали на молитву, и вместе с ним, преклонив колена, молились. Святой убеждал таких покаяться, угрожая им Страшным Судом Божиим и вечными геенскими мучениями по смерти и обнадеживая их милосердием Божиим и надеждою на получение вечных благ на небе. Тогда те, приходя в страх Божий, смирялись и обещались исправить свою жизнь. И многие из них оставляли свою прежнюю греховную жизнь и выходили замуж за законных мужей. А иные, желая жить в совершенной чистоте, поступали в женские монастыри и там в посте и слезах проводили свою жизнь. Другие в мире проживали без мужа в чистоте, питаясь трудами своих рук. И ни одна из блудниц никому не рассказала про целомудренное житие святого Виталия, потому что лишь только какая-нибудь из них начинала говорить людям, что Виталий приходит к ним не для греха, но ради их спасения, то Виталий, услыхав о том, сильно печалился, что открывается его непорочная жизнь, и молился Богу, чтобы Он наказал ту женщину, дабы и все прочие пришли бы в страх и не рассказывали бы о его подвигах людям. Тотчас, по Божественному попущению, та женщина приходила в бешенство, видя каковое прочие женщины приходили в страх и не дерзали что-либо открыть людям о святости жизни Виталия. Народ же говорил пришедшей в бешенство женщине: – Видишь, как воздает тебе Бог за то, что ты сначала говорила, что этот монах входит к вам не для блуда; – вот ясно открывается, что он блудник. И все соблазнялись о нем и каждый день укоряли его, говоря: – Ступай, окаянный, – тебя, ожидают блудницы, – и плевали на него. Святой же, претерпевая всё с кротостью, радовался, слыша брань и обличение от людей, духом утешаясь, что люди считают его великим грешником. Иногда же обличавшим его он говорил: – Разве я не имею тела, как и все люди? Разве Бог монахов создал бесплотными? Поистине и монахи такие же люди. Некоторые советовали ему: – Отец, – говорили они, – возьми себе одну из блудниц в жены и сними монашескую рясу, чтобы не хулилось чрез тебя монашество. Он же, как бы сердясь, отвечал им: – Не желаю вас слушать; что хорошего мне взять себе жену и заботиться о ней, о детях, о доме и все дни проводить в заботах и в трудах? Зачем вы осуждаете меня? Ведь не вам придется отвечать за меня пред Богом. Заботьтесь каждый о себе, а меня оставьте. Есть один Судия всех, Бог, Который и воздаст каждому по делам его. Так преподобный Виталий утаивал свою добродетель от людей. Некоторые из клириков оклеветали его пред святейшим патриархом александрийским Иоанном Милостивым, говоря, что один старец соблазняет весь город, каждую ночь входя в дома блудниц. Но святейший патриарх не поверил клеветникам, так как он уже раньше был введен клеветниками в заблуждение, когда одного целомудренного и святого инока, бывшего притом евнухом, крестившего еврейку, невинного, предал побоям, поверив оклеветавшим его. Помня тот случай, патриарх не послушал доносивших на Виталия и сказал им: – Перестаньте осуждать, а особенно не осуждайте иноков. Разве вы не знаете, что произошло на первом Вселенском Соборе, когда блаженной памяти императору Константину Великому некоторые из епископов и клириков отдали написанные друг на друга доносы о грехах. Император, повелев принести зажженную свечу, сжег их писание, даже не прочитав их, и при этом сказал: – если бы я своими собственными глазами увидал епископа или инока, совершающих грех, то покрыл бы такового своею одеждою, дабы никто не увидал его согрешающим. Так святейший патриарх пристыдил доносчиков. Раб же Божий Виталий не переставал заботиться о спасении грешных душ, и никто не знал о таковой его добродетельной жизни до самой его кончины. Однажды, когда преподобный Виталий на рассвете выходил из дома блудниц, его встретил один юноша блудник, который шел к блудницам, чтобы согрешить с ними. Увидав Виталия, юноша сильно ударил его по щеке и сказал: – Окаянный и нечестивый, доколе ты не покаешься и не отстанешь от своей нечистой жизни, чтобы еще более не было поругано тобою имя Христово? Святой ответил ему: – Поверь мне, человек, что за меня смиренного получишь и ты удар по щеке такой, что сбежится вся Александрия на твой крик. Спустя немного времени преподобный Виталий заключился в своей малой и тесной келлии, которую он построил около ворот, называемых «Солнечными», и там с миром отошел ко Господу. Никто в городе не знал об этом. В то время явился пред упомянутым юношей блудником, ударившим в щеку преподобного старца, бес, в виде страшного эфиопа, сильно ударил его по щеке и сказал: – Прими удар, который прислал тебе монах Виталий. Тотчас юноша пришел в беснование и, упав на землю, валялся по ней в исступлении, так что изо рта его шла пена; при этом он рвал на себе одежду и кричал столь громко, что жители всей Александрии сбежались на его ужасный крик. Он же долгое время мучился от беса. По прошествии же нескольких часов, немного придя в себя, юноша поспешил к келлии Виталия, взывая: – Помилуй меня, раб Божий, что я согрешил против тебя, сильно оскорбив тебя ударом по щеке. Теперь я, по твоему предсказанию, получил достойное возмездие. Так крича, он быстро бежал, сопровождаемый народом. Когда же он приблизился к келлии старца, то бес, бросив юношу на землю, скрылся. Юноша, совершенно придя в себя, начал рассказывать народу, как он ударил по щеке старца и как старец предсказал ему, что он получит возмездие за это. Затем постучали в дверь келлии старца, но не получили никакого ответа. Когда же сломали дверь, то увидали его стоящим среди келлии на коленях, как бы молящимся; святая же душа старца отошла ко Господу. В руке своей он держал хартию, на которой было написано: – Мужи александрийские! не осуждайте прежде времени, пока не придет Господь, Праведный Судия. В это время пришла туда одна бесноватая женщина, которая ранее хотела рассказать людям о святой жизни Виталия, как о том было упомянуто выше. Она пришла, извещенная о кончине преподобного Ангелом, явившимся ей, и, прикоснувшись к честным останкам святого, тотчас получила исцеление от беснования. Точно также начали получать исцеление многие слепые и хромые, при прикосновении к телу преподобного. Услыхав о преставлении преподобного, все те женщины, которых он своими увещаниями обратил к раскаянию в своих грехах, с зажженными свечами и лампадами стеклись к его гробу, плача и скорбя по своем отце и учителе. При этом они вслух всего народа рассказывали о добродетели старца, который не прикоснулся ни к одной из них даже своей рукой, и приходил к ним не для греха, а чтобы спасти их. Народ, услыхав их рассказ, разгневался на них и говорил: – Зачем же вы скрывали от нас святость жизни сего честного старца, ибо мы, находясь в неведении, много грешили против него, осуждая и укоряя его? Женщины отвечали на укоры народа так: – Мы боялись, потому что сей старец с великими клятвами запрещал нам кому-либо рассказывать об его жизни, и лишь только одна из наших подруг начала рассказывать его тайну людям, то пришла в бешенство. Посему каждая из нас, боясь такого наказания, молчала. И весь народ дивился такому рабу Божию, так смиренно утаившему святость своей жизни от людей. В то время как все люди думали, что он великий грешник, он был другом Божиим и чистым сосудом Святого Духа. Люди укоряли друг друга, стыдясь своего неразумия, что они осуждали такого угодника Божия и причиняли обиды и оскорбления неповинному и чистому сердцем человеку. Когда обо всем происшедшем дошла подробная весть до святейшего патриарха Иоанна Милостивого, он со всем своим клиром пришел к келлии старца и, увидав вышеупомянутое письмо, в котором старец увещевал не осуждать его, а также увидав совершающиеся чудеса, сказал тем клирикам, которые доносили ему на преподобного: – Видите, если бы я поверил вашим словам и оскорбил бы невинного святого старца, то и я получил бы удары по лицу, подобно тому как получил их оклеветавший святого юноша. Но я, смиренный, благодарю Бога за то, что я не послушал ваших доносов и тем избегнул греха и отмщения. Все же клеветавшие и осуждавшие преподобного были сильно пристыжены. После сего святейший патриарх, взяв честные останки преподобного Виталия, пронес их чрез весь город и в присутствии всех покаявшихся во грехах женщин, плачущих и рыдающих, с честью предал их погребению, прославляя Бога, имеющего многих неведомых людям верных рабов Своих. Тот же человек, который получил удары от беса, отрекся от мира и сделался монахом. И многие из жителей Александрии, наученные добродетельною жизнью Виталия, положили для себя правилом – никого никогда не осуждать. Будем подражать им в этом и мы, споспешествуемые молитвами преподобного отца нашего Виталия и благодатью Господа нашего Иисуса Христа, Которому воссылается слава во веки. Аминь.
  13. Черный Иеромонах живет за счет храма...

    Владислав, монахи все покроют Любовию, молитвою. С пониманием отнесутся к страстям каждого. Это совсем не обязательно, что мы услышим мирные убаюкивания: спите, спите дальше. Горько поплачут в душе... Вот и еще один монах на Распятие выдвинулся в маленький неизвестный город. К людям, ничего пока не понимающим о монахах, устроении их быта, жизни... У святителя Николая Сербского в Миссионерских Письмах: "... Говоришь, нападают на вас, монахов, многие нападают. Одни потому, что не смеют нападать ни на кого больше и знают, что вы не ответите им и жаловаться не будете. Другие потому, что хотели бы все свести к материи и поставить на службу плоти. Наконец, третьи просто потому, что не выносят незыблемости церковного устава. Они с удивлением смотрят, как в нынешнем водовороте бесконечных перемен неизменной остается только Церковь Христова: стоит она, как скала в море, о которую разбиваются все волны. Оставим в стороне личные нападки: терпеть и спасать терпением душу – это монашеский обет. «Претерпевший же до конца спасется», – сказал Тот, Кто все знает и видит..." Уважаемая Екатерина Сергеевна, автор темы! У Вас замечательная возможность, можно сказать даже необходимость, сейчас почитать что-то о монашествующих. У святителя Игнатия Брянчанинова есть "Приношение современному монашеству". Можно не все подряд, а так на выбор, любые странички. Есть на сайте "Азбука".
  14. Письмо 158 святителя Николая Сербского Печатнику Ю. К., о целовании руки священника Ваш приходской священник умер, и на его место пришел совсем молодой батюшка. Прежнему священнику Вы с радостью целовали руку при благословении, но целовать руку священнику, который много моложе Вас, Вам кажется неудобным. Разве Вы не знаете историю о князе Милоше326 и молодом священнике? История эта такова: один молодой священник служил литургию в Крагуевце в присутствии князя Милоша. Старый князь был очень благочестив, приходил в храм задолго до начала службы, до конца богослужения стоял как вкопанный и сокрушенно молился Богу. Когда молодой священник закончил службу, он вышел из алтаря с крестом и антидором. Князь подошел, чтобы приложиться ко кресту и поцеловать священнику руку. Но молодой человек отдернул руку, словно стыдясь того, что пожилой человек, князь, хочет поцеловать его руку. Князь Милош посмотрел на него и сказал: дай мне поцеловать руку, ибо не руку твою целую, а твой сан, который древнее меня и тебя! Думаю, что это объясняет все. Старый князь изрек в церкви слова от Самого Духа Святаго. Сами подумайте, если Вашему священнику 25 лет, то его сану тысяча девятьсот лет. И, когда Вы целуете ему руку, Вы целуете сан, который от апостолов Христовых перешел на множество служителей алтаря Божия. А целуя священнический сан, Вы целуете всех великих святителей и духовников, которые этот сан носили, начиная от апостолов и доныне. Целуете святого Игнатия327, святого Николая, святого Василия, святого Савву, святого Арсения328 и многих других, которые служили украшением земли и стали украшением небес и которые названы «земными Ангелами и небесными людьми». Целование руки священника не обычное целование, но, по слову апостола Павла, «целование святое» (ср.: 1Кор. 16, 20). Целуйте же без смущения благословляющую руку и сан, который благословлен Духом Святым. Целовать руку того, кто младше нас по возрасту, слушать того, кто моложе нас, хорошо еще и потому, что это охраняет от надменности и учит смирению. Радость Вам и мир от Господа.
  15. Черный Иеромонах живет за счет храма...

    Форум стал напоминать жалобную книгу.
×