Jump to content
  • entries
    613
  • comments
    1085
  • views
    1683063

Юный Поселянин, познавший «что такое» старец

OptinaRU

937 views

blog-0849396001488895012.jpg

читать предыдущий фрагмент

продолжение:

 

Настал третий день. Николай Иванович, наш скитский знакомый, и монастырский благочинный старались, как бы нам поскорее и наверное увидать старца. Лошади уже были заказаны к раннему следующему утру.

 

Довольно долго после поздней обедни сидел я с Вадимом в маленькой комнатке деревянного домика старца. Этот домик выстроен по линии деревянной ограды скита, так что женщины, которым запрещен вход в скит, могут все-таки входить со внешней стороны к старцу. В окно глядело засаженное яблонями и сливами с сохранившимся вековым хвойняком пространство скита с другими домиками, деревянною церковью и тенистыми дорожками, окаймленными высоко поднявшимися пахучими цветами.

 

У домика было маленькое крылечко; дверь была с завешенным изнутри кисеей оконцем и отворялась в полутемные сенцы; направо из сеней была приемная. Стены ее были увешаны портретами разных подвижников последнего века и некоторых архиереев. Передний угол был заставлен большими иконами, теплилась лампада. Диван, несколько кресел и этажерка с духовными книгами дополняли убранство. Я старался заинтересоваться этими книгами, чтобы заглушить тревогу ожидания. Но напрасно. И во мне все увеличивалось гневное нетерпение. Опять мы не дождались, чтобы нас приняли. Нам посоветовали прийти часов в пять.

 

Как странным могло казаться такое отношение к приезжим издалека, о которых вдобавок говорили и просили монастырские власти. Впоследствии я узнал, что старец часто отстранял от себя людей, которые приезжали с целью высмотреть, что он такое, или приближались, как тетушка и Вадим, с полным равнодушием, для соблюдения приличия, или, как я, с осуждением.

 

В шестом часу мы пошли опять к скиту, также и тетушка, не бывшая там утром. Она сказала теперь, что все равно это ей будет маленькою прогулкой.

 

Через несколько времени, сидя в мужской приемной, мы узнали от келейника, что тетушка виделась со старцем, а нас он просит подождать. Николай Иванович повел нас к себе в келью пить чай. Но только что мы принялись за чай, кто-то объявил, что старец вышел из своих келий и ходит по скиту.

 

Я никогда не переживал более напряженного ожидания, нетерпения, настороженности, как в ту минуту, когда мы выходили от Николая Ивановича. Наконец было несомненно, что сейчас увижу старца. И, как я ни был взволнован, я схватил себя нравственно в руки и сказал себе: «Ну, я увижу, что это!»

 

Монастырский благочинный подвел нас к старцу. Предо мною был сгорбленный, опиравшийся на клюку человек, одетый в теплый черный подрясник и теплую черную мягкую камилавку. Я не помню его первого взгляда; только помню, что я приблизился к нему, уйдя в себя, с замкнутым сердцем. «Тебя все почитают, — убеждал я себя. — Но для меня это — ничего. Я просто хочу посмотреть на тебя с любопытством, что ты такое».

 

Нас ему назвали, привлекая к нам его внимание. Мы стали на одно колено. Он ничего не сказал, молча перекрестил и, не останавливаясь на нас глазами, пошел дальше.

 

— Вы еще подойдите! — сказали нам Николай Иванович и благочинный.

 

Я старался не пропустить ни одного шага старца. Он, скоро ступая, ходил шагах в пятидесяти впереди нас, в поперечной аллее, с каким-то человеком — и несколько раз прошел по ней взад и вперед. Окончив с тем человеком длившийся минуты три наедине разговор, он направился затем прямо. Мы подошли поближе. К нему быстро приблизился здоровый мужчина из простых и спешно заговорил.

 

— Рабочий, батюшка, с орловских заводов. Так подошло — захотелось переменить. Благословите в Одессу идти. Там очень работы много.

 

Старец зорко глядел на него, потом посмотрел вдаль.

 

— Нет, не в Одессу, — сказал он.

 

— Благословите, батюшка, в Одессу. Там платят хорошо.

 

— Нет, не путь тебе в Одессу. — И он опять посмотрел вдаль. — А вот, иди в Воронеж или в Киев. Туда ступай.

 

Он перекрестил этого человека и пошел дальше. «Что это? — мелькало в моем изумленном мозгу. — Отчего он так прямо говорит?»

 

Потом подошел кто-то с жалобой на болезнь, и он быстро ему что-то сказал.

 

На повороте к аллее, ведшей к его домику, стояло несколько бородатых мужиков в лаптях и одежде деревенского изделия.

 

— Кто такие? — спросил старец.

 

— К твоей милости, — отвечал один из мужиков, пока остальные низко кланялись. — Костромские. Вот, прослышали, что у тебя ножки болят, сплели тебе мягонькие лапотки. Носи на здоровье. — И они подали ему несколько пар лаптей.

 

Он ласково благодарил их, поговорил с ними, взял, пощупал и похвалил лапти.

 

В это время во мне что-то совершалось.

 

Обаяние шло на меня от этой встречи старца с рабочим, направленным вместо Одессы в Воронеж, с мужиками, за многие сотни верст принесшими ему от своего усердия лапти. Та теплота чувства и стихия непосредственной веры, которую через пространство веков я угадывал, когда мечтал о первых богомольцах, шедших в начальную пустынь преподобного Сергия за советом и благословением, стояла теперь предо мною живая. И тут были низенькие домики келий с крылечками, бревенчатая ограда и старые сосны, как там пять веков назад. Наносные умствования и непростота, которая, извращая меня, мешала мне быть собою, исчезла вдруг, рассеялась бесследно, как мрак в лучах солнца, и душа вся открылась пред этим новым для нее явлением. Я уже не копался в себе, но мне было радостно и тепло, и я чувствовал, что правдиво, хорошо и ценно то, что происходит предо мною.

 

Старец приблизился к крыльцу. Теперь я стоял около него, не заботясь, думает ли он обо мне, замечает ли меня. Я сам смотрел на него с радостной улыбкой и чувствовал: «Хочешь, поговори; не хочешь, значит, я того недостоин. А ты какой удивительно хороший!»

 

О нас опять напомнили ему, назвали опять двоюродного брата.

 

— Он служит, — сказал я, совсем свободно и просто старцу, — вот сейчас у вас его мать была. Я ей родственник.

 

Старец благословил его, ничего не сказав. Потом старец обернулся на меня. «Ну, смотри, — думал я, весело глядя ему прямо в глаза. — Только дурного очень много!»

 

— А я, — начал я первый, — кончил гимназию. Мы в Москве живем. Теперь я буду в университете.

 

— По какому отделению?

 

— По юридическому.

 

— Ну, занимайся юридическими науками, занимайся, — сказал он. Для меня нужны были эти слова, хотя я их потом и не исполнил, и все университетские годы увлекался не юридическими предметами, и был плохим студентом по сравнению с блистательным положением в гимназии.

 

— Веруешь ты в Бога, во Святую Троицу? — спросил он меня, все пристально глядя.

 

— Думаю, что верую.

 

— Твердо ли веруешь?

 

— Надеюсь, что твердо.

 

— Никогда не спорь о вере. Оставь их. Им ты не докажешь, а себя расстроишь. Не спорь с ними.

 

И это было не в бровь, а в глаз.

 

— А вот, — сказал я, — я люблю, — и я назвал интересовавшее меня занятие по одной из отраслей искусств. — Это можно?

 

— Можно, только чтоб все чисто было, чтоб никогда соблазна не было.

 

— Мы завтра, батюшка, утром уезжаем. Благословите нас.

 

Он перекрестил нас и ушел через крылечко в свой домик.

 

В тот же вечер Николай Иванович рассказал нам множество примеров прозорливости старца, и его нежного и греющего обращения, и о том, как вечно обуревает его народ, и какую он несет тяжелую жизнь. И я страшно жалел, что так мало его видел.

 

— Ну, как он понравился? — спросил я тетушку на следующее утро, когда мы отъехали несколько верст от Оптиной.

 

— Несомненно, чрезвычайно умный человек. Я минут пять с ним говорила. Между прочим, я его спросила, одобряет ли он, что Вася в монастыре. А он сказал: «А где же его еще потерпят. Ему только и можно жить в монастыре».

 

А я не думал об уме старца. Я был под впечатлением нового, невиданного мною доселе явления. Меня покорила его святость, которую я чувствовал, не разбирая, в чем она. И теперь, когда я соприкоснулся с нею и с тою непостижимою бездной любви, которая, как следствие его святыни, была в нем, я уже не боялся Оптиной. Я теперь стал смутно понимать, что назначение старцев — благословлять и одобрять и живую жизнь, и посылаемые Богом радости, которые будут еще выше, если в этих радостях помнят об Источнике всего, что есть в жизни хорошего.

 

А позднее я понял, что здесь учат людей жить хорошо, то есть счастливо, и здесь помогают людям нести выпадающие им тягости жизни, в чем бы они ни состояли. И как можно было бояться такого места, где все было ради Бога и, следовательно, полно сочувствия к людям, и где чем суровее были к себе — тем добрее к другим?

 

продолжение следует ...

 

Воспоминания Е. Н. Поселянина

Из книги «Оптина Пустынь в воспоминаниях очевидцев»



0 Comments


Recommended Comments

There are no comments to display.

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.
Note: Your post will require moderator approval before it will be visible.

Guest
Add a comment...

×   Pasted as rich text.   Restore formatting

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

  • Recently Browsing   0 members

    No registered users viewing this page.

×
×
  • Create New...