Jump to content
  • entries
    223
  • comments
    246
  • views
    179882

Наш многоуважаемый и любимый о.Сергий... ))

Tampy

712 views

О своем детстве, студенчестве, поиске смысла жизни, приходе к Богу, встречах с людьми "Правмиру" рассказал клирик Успенского храма города Красногорска Московской области протоиерей Сергий Резников.

 

11111.jpg

 

 

В 51 год он уволился с телевидения, чтобы ничего не отвлекало его от любимой графики. Но свободным художником он был всего четыре года. Друг-священник сказал, что ему нужны помощники, и предложил рукополагаться, духовник поддержал, благословил и дал рекомендацию. Рисование отошло на второй план.

Я родился в 1937 году в Москве. Отец у меня из рабочей семьи, дед был рабочим-изобретателем — придумывал, как добывать из свеклы сахар гидролизом. Но сам отец смолоду ушел в революционную деятельность и после революции стал чуть ли не дипломатическим представителем в Таллине.

Вообще о том периоде его жизни я знаю мало. На моей памяти он работал в отделе писем в «Правде». До конца жизни оставался сторонником советской власти, и в мои студенческие годы мы с ним по этому поводу спорили — я уже тогда читал что-то из запрещенной литературы. Диссидентом не был, но чувствовал какую-то фальшь в том, что происходило в стране, поэтому, когда умер Сталин, не плакал и на его похороны не пошел.

А отец мой умер вскоре после XX съезда КПСС. Так сложилось, что я с детства больше общался с мамой и лучше знаю свои корни по ее линии. Она была на 10 лет моложе отца, 1906 года рождения. Родилась в Архангельской области, в Холмогорах. Ее родители поехали учительствовать в деревню Поляковщина на Северной Двине. Родом они из Тотьмы. Это старинный русский город в Вологодской области, на реке Сухоне, у меня там до сих пор много родственников, я туда езжу почти каждый год.

Пожалуй, в Тотьме и началась моя духовная жизнь. В старом деревянном доме за большим столом собирались родственники и знакомые, интеллигенция этого уездного городка, и эти встречи связывали меня с дореволюционной Россией. Особенно запомнил я одного человека — Бориса Устиновича Попова. Он преподавал в школе, кажется, труд, но также замечательно фотографировал (даже коллекционировал фотоаппараты), любил рисовать. А главной его страстью было библиофильство. Потрясающую библиотеку он собрал.

Благодаря этой библиотеке мы с женой еще в студенческие годы, на каникулах, начали читать духовную литературу, молитвослов тоже впервые увидели там. Когда после революции начались гонения на Церковь, многие храмы раздавали или продавали свои книги, а Борис Устинович их приобретал. К вере я пришел гораздо позже, но истину, пусть не совсем осознанно, искал уже тогда.

Но вернусь к маминой семье. Ее дед и прадед были сельскими священниками, отец ее, мой дед, Николай Александрович Суровцев, преподавал Закон Божий. А бабушка моя, Анна Васильевна, из семьи учителей, много общалась со ссыльными и увлеклась революционным движением. Поскольку она была способным педагогом и активным человеком, после революции Крупская забрала ее в Москву — она тогда по всей стране искала хороших педагогов.

Бабушка потом стала заведующей кафедрой дошкольного воспитания в пединституте (МГПИ имени Ленина). Дед, естественно, приехал с ней в Москву, но так и не полюбил столичную жизнь и большую часть времени проводил в Поляковщине. Он остался сельским человеком, только там чувствовал себя на своем месте. Умер дед за три года до моего рождения, в 1934 году, поэтому знаю о нем только по рассказам, но слышал много хорошего. Тихий был человек, скромный, мастер на все руки и никому не отказывал в просьбе что-то починить.

Мама после революции несколько лет прожила в Великом Устюге, а потом вместе с бабушкой переехала в Москву. Окончив школу, поступила в Литинститут. После института, еще до моего рождения, была секретарем комсомольской организации на заводе «Светлана» в Ленинграде. Потом поступила в Институт марксизма-ленинизма в Москве (сейчас это здание принадлежит Пушкинскому музею) и проработала там до пенсии.

В детстве она раз в году, Великим постом, причащалась. «Приходил отец Алфей, — вспоминала она, — у него была широкая ряса, мы любили в ней прятаться. Потом он быстро перечислял нам грехи, мы все так же быстро отвечали ему „грешна, батюшка, грешна“ и причащались». Неудивительно, что от такого формального причастия она легко перешла к комсомольской жизни.

Мама у меня хоть и училась в Литинституте, сама никогда ничего не писала, но во время учебы встречалась со многими поэтами — к ним в институт приезжали Маяковский, Есенин, Брюсов, Багрицкий. Она до конца жизни любила поэзию и передала эту любовь мне. Кроме книг, у нее была папка с переписанными от руки стихами современных поэтов, в том числе Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, Слуцкого, Бродского, Липкина, Заболоцкого и т. д.

Во время войны мы жили в эвакуации в Уфе. Ну, а мое послевоенное детство в основном прошло в саду при Институте марксизма-ленинизма, где работала мама. Замечательный сад был, с густыми зарослями, и мы там с ребятами много играли. Так что Институт марксизма-ленинизма у меня до сих пор ассоциируется не с идеологией, а с детскими играми в саду.

Особых склонностей к рисованию у меня не было, а из школьных предметов больше всего любил геометрию. Именно любовь к геометрии, а не к рисованию, определила мой выбор — мне очень захотелось поступить в архитектурный институт. Два года сдавал экзамены, и безуспешно, но после третьей попытки стал ходить вольнослушателем в надежде, что кого-то отчислят и меня примут на его место. Так и получилось — со второго семестра меня зачислили.

Учился я с большим удовольствием. Именно с МАРХИ началось мое рисование. Ну и компания замечательная подобралась, очень теплые у нас сложились отношения, искренние. Время моей учебы совпало со сломом архитектурных стилей, и мы вместе с преподавателями копались в журналах (библиотека в институте была роскошная!), изучали современную архитектуру. Я, правда, потом проработал в архитектуре всего пять лет и то как теоретик.

В студенческие годы мы часто бегали в букинистический магазин на Никитской, покупали книги по живописи итальянского Возрождения, альбомы современных художников: Утрилло, Сезанна, Моранди, Пикассо, Брака. Ходили в консерваторию, но и джазом увлекались — слушали, разбирались в нем.

После XX съезда советские люди впервые стали ездить в туристические поездки за границу. Моя мама поехала в Швейцарию, откуда по моей просьбе привезла два альбома Ле Корбюзье. Мы с друзьями изучили его работы вдоль и поперек, и мечтали, что после окончания института при первой возможности съездим во Францию.

Тогда эта мечта нам самим казалась беспочвенной, но почти через полвека, в 2004 году, когда многих уже не было в живых, мы ее осуществили. Двенадцать человек нас ездило. В Роншане, возле знаменитой капеллы, построенной Ле Корбюзье, мы по московской привычке разложили закуску у телеграфного столба и там вспоминали молодость, свои поиски и мечты, ушедших друзей. Незабываемая была поездка. И хотя сам Ле Корбюзье говорил о своем равнодушии к вере, увидев воочию его капеллу, я не могу поверить, что его совсем не интересовали эти вопросы. Это не только архитектурный шедевр, но в нем чувствуется глубина, понимание духовных сторон жизни.

А впервые я побывал за границей в начале шестидесятых — на театральном симпозиуме в Праге. Дело в том, что я еще в институте заинтересовался современной архитектурой. Там была факультативная творческая группа «Новый элемент расселения», где каждый выбирал себе тему. Я выбрал Баухаус (конструктивистская школа 1930-х гг. в Германии). Распределили меня в Горстройпроект, но проработав там 2 года, я перешел в Институт зрелищных зданий, где занимался теорией театральной архитектуры.

В пражском симпозиуме участвовали знаменитости со всего мира, делали интересные доклады, но самое главное — для меня открылось окно в мир. Атмосфера в Праге разительно отличалась от советской — свободная, спокойная. Там я посмотрел «Восемь с половиной» Феллини — у нас такие фильмы еще не показывали. До сих пор помню, какое гнетущее впечатление произвели на меня знакомые с детства плакаты «Мир, труд, май!», когда после недельного пребывания в Праге я ехал из аэропорта домой.

В студенческие годы я также всерьез увлекся живописью. На каникулах мы ездили в археологическую экспедицию в Новгород, и во время экспедиции очень любили ходить по заброшенным церквям и монастырям (многие тогда были в разрушенном состоянии) и писали там акварели. Несмотря на разруху, заброшенность, чувствовался дух прежнего времени. Тогда я еще не осознавал, что же меня так задевало, а позже, став верующим, понял: намоленность места.

Увлечение живописью привело меня в художественную студию при Союзе архитекторов, которую вел Борис Георгиевич Биргер — прекрасный художник и человек, фронтовой разведчик. Он познакомил нас со многими художниками: Валентином Поляковым, Михаилом Ивановым (его сын, протоиерей Петр Иванов — китаист, помощник Управляющего Московской епархией по церковно-общественным вопросам), Дмитрием Краснопевцевым, Владимиром Вейсбергом.

Одни из них приходили к Биргеру в мастерскую, к другим мы с ним сами ходили.

Борис Георгиевич также вел студию на телевидении и в 1967 предложил мне и моему другу и сокурснику Станиславу Морозову перейти туда работать художниками. Станислав сейчас — известный театральный художник, по-прежнему активно работает. А тогда мы приняли предложение, и я расстался с архитектурой. Расстался без особого сожаления, хотя очень люблю ее до сих пор.

20 лет проработал я на телевидении: в учебных программах, в молодежной редакции с Сагалаевым и Лысенко, оформлял «Взгляд». Но это было для хлеба насущного, а для души я все годы занимался графикой. От живописи отошел, хотя Борис Георгиевич высказывался о ней одобрительно, но однажды на занятиях в студии нам надо было построить тени. А я, как уже говорил, в школе очень любил геометрию, и решил не от руки нарисовать их, как мы обычно делаем, а аккуратно, геометрически — как бы провести архитектурную линию.

С той поры я увлекся этой графикой и, работая на телевидении, в свободное время окончательно переключился на нее. Даже оформил несколько спектаклей в таком стиле, но это все были разовые заказы. В основном рисовал просто для души.

Не знаю, нравилась ли моя графика Борису Георгиевичу — человек воспитанный, он всегда высказывался о ней очень корректно, но сдержанней, чем о моих живописных опытах. Я поддерживал с ним связь до самого его отъезда в Германию (уехал он туда в девяностые и там же в 2001 году умер).

Борис Георгиевич дружил со многими диссидентами, подписывал письма в их защиту, и в восьмидесятые поддерживал связь с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, когда тот находился в ссылке в Горьком, но нас он в эти дела никогда не втягивал, и в основном мы говорили о живописи.

Со своей женой Наташей я познакомился в 1959 году (матушка о. Сергия скончалась 28 июня 2013 года — Ред.). Перед этим мы с другом купили лодку «стружок» — пирогу из осины, и отправились на ней по Сухоне из Тотьмы в Великий Устюг — 300 километров прошли! Там продали лодку, сели на пароход — к нам присоединились еще двое моих друзей, и пошли по Северной Двине с выходами на берег. Столько деревянных церквей увидели!

Останавливались мы и в доме моих дедушки и бабушки в Поляковщине, в среднем течении Северной Двины. Впервые я там побывал — маленький деревянный домик на берегу реки стоит. Дошли мы по Северной Двине до Архангельска. Еще в Москве я спросил в Министерстве транспорта, как добраться до Соловков (их как раз в том году открыли), мне сказали: «Только на собаках». Но добрались на пароходе.

Внутри Соловецкого кремля было мореходное училище, нас сердобольный часовой пустил, но сказал, чтоб мы тихо-тихо прошли вдоль стен, чтоб никто нас не заметил. Но, конечно, заметили и выгнали, потом на казенном катере отправили в Кемь. Оттуда мы поехали в Новгород. Там я и встретил Наташу — она в то лето работала в Новгородской археологической экспедиции. Училась она тоже в МАРХИ, но на курс младше меня. Через три года мы поженились.

Крестились мы в 1977 году. Как я уже говорил, еще в студенческие годы, приезжая на каникулы в Тотьму, мы читали духовные книги из библиотеки местного библиофила. То есть интерес был уже тогда, и русская классическая литература, на которой мы росли, тоже способствовала осмыслению жизни. А в семидесятые мы уже прочитали многих русских религиозных философов… Теперь эти и святоотеческие книги можно купить, иногда они стоят на полке не один месяц, пока руки до них дойдут, а тогда такая литература считалась запрещенной, самиздатовские и тамиздатовские книги часто давали прочитать на ночь, и мы все их буквально заглатывали.

Только прочитав «Богословие иконы» Леонида Успенского, «Иконостас» отца Павла Флоренского, по-настоящему полюбил икону — до этого я ее не очень чувствовал. Ну и постепенно мы созрели до желания креститься.

В одной из поездок по Русскому Северу моя жена с подругой увидели в разоренной карельской церкви последнюю, оставшуюся в иконостасе, икону святителя Николая, ростовую, XVI века, большую и тяжелую. Они вынули ее и отправили в Москву товарным вагоном, как доску от стола. Много лет простояла эта икона в нашей квартире, пока не нашла своего места в Никольском приделе Успенского храма, в котором я служу.

Сначала ходили в храм Воскресения Словущего в Филипповском переулке. Мы жили тогда на Арбате, и еще до крещения я познакомился с клириком этого храма отцом Сергием Поляковым, он мне очень понравился. Но венчались мы в селе Шеметово, что в сорока километрах от Сергиева Посада, тогда еще Загорска, в 1981 году.

А вскоре мы попали в храм Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, там познакомились с отцом Георгием Бреевым, который и стал нашим духовником. Словами очень трудно передать впечатление о человеке. Мы с отцом Георгием ровесники, тогда оба были относительно молоды — чуть за сорок, но я сразу почувствовал в нем такую глубокую, искреннюю веру, и не только в Бога, но и в человека, что естественно — без веры в человека невозможна вера в Бога. В каждом он искал только хорошее, за тридцать с лишним лет знакомства и близкого общения я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы он кого-то осудил.

Четыре года я пел на клиросе и читал. Отец Георгий благословил нас дружить с семьей молодого алтарника Кости Островского — ныне протоиерея Константина, настоятеля храма, в котором и я служу уже 20 лет. Дело в том, что в то время за всеми приходами пристально следило КГБ, речи не могло быть о единой общине, но чтобы люди за оградой храма не чувствовали себя совсем одинокими, часто отец Георгий благословлял двоих-троих чад дружить между собой. Он всегда уважал свободу и никогда не вмешивался в личную жизнь.

Мы с Константином после службы шли пешком, медленно, с остановками, обсуждали «Добротолюбие», которое оба прочитали не раз. Потом его рукоположили и направили служить в Хабаровск. Через год нашего сына призвали в армию, и он тоже попал на Дальний Восток. Один раз за два года мы с Наташей все-таки смогли его навестить и заодно заехали в Хабаровск к отцу Константину. Двое суток добирались поездом от сына к нему — и все время за окном была тайга.

Возможно, отец Константин до сих пор служил бы в Хабаровске, но у его сыновей начались проблемы со здоровьем, и врачи сказали, что дальневосточный климат им противопоказан. Так их семья вернулась в Москву, и отца Константина назначили настоятелем Успенского храма в Красногорске, который ему предстояло восстанавливать. Я помогал ему на службах — читал, алтарничал, и в 1991 году он предложил мне рукополагаться — сказал, что нужны помощники. Для меня это предложение было полной неожиданностью. Я к тому времени уже не работал на телевидении — в 1988 уволился, чтобы, наконец, стать свободным художником, действительно появилось больше времени для рисования…

Пугало меня предложение отца Константина, но отец Георгий, когда узнал, сразу благословил, написал рекомендацию, и уже в конце года меня вызвали в епархию, а в феврале 1992 рукоположили. Рисование бросать не стал, но оно само собой отошло на второй план. Главное для меня теперь — священство.

Мама умерла в 2000 году, ей было 94 года. За 10 лет до этого она упала и сломала шейку бедра, с тех пор почти не ходила. Мы забрали ее к себе, Наташе пришлось оставить работу в храме (с 1990 года, когда отца Георгия назначили настоятелем храма «Живоносный Источник» в Царицыно, который надо было восстанавливать, она работала там), и она стала ухаживать за мамой. По совету отца Георгия мы ее «зажали в тиски» — не грубо, но подвигали к исповеди и причастию.

К моему крещению, а потом и священству мама отнеслась спокойно, но самой ей вернуться к вере было непросто. Хотя она раньше меня познакомилась с отцом Георгием — помню, она пришла с отпевания своей сотрудницы и пересказала по памяти слова священника: когда умирают близкие, нам на минуточку открывается небо, и в эту минуту надо задуматься, кто нас создал, в чем смысл жизни. Уже позже мы узнали, что этим священником был отец Георгий. Теперь я так же говорю на отпевании.

Слова эти маме глубоко в душу запали, но и позже, во время болезни, ей трудно было отказаться от комсомольско-марксистских стереотипов о вере. Помогла духовная литература — мы ей вслух читали, но не навязчиво, понемногу. Чем дальше, тем интереснее ей это становилось, а в конце жизни она сама изъявила желание причаститься и пособороваться. Я сам и совершил над ней эти таинства.

До сих пор многие старые друзья удивляются: как ты, говорят они, всегда стремившийся к свободе, сам себя этой свободы лишил? Пытаюсь им объяснить, что именно во Христе мы обретаем подлинную свободу. Но без нравоучений и жарких споров. Кто-то понимает, для кого-то все равно мой выбор остается загадкой, но со всеми оставшимися друзьями (многих уже, к сожалению, нет) продолжаю общаться. Надо, я считаю, дорожить дружбой и молиться за каждого человека, чтобы Господь открыл ему истину.

Вспоминаю атмосферу в храме Рождества Иоанна Предтечи на Пресне. Состав прихода напоминал социальный срез общества. Там можно было встретить и молодого Андрея Кураева, и отца Владислава Свешникова, и будущего архиепископа Иннокентия, и психолога Бориса Ничипорова, который потом тоже стал замечательным священником, и художников Андрея Красулина и Михаила Шварцмана, и поэта Анатолия Наймана, и историков-востоковедов Всеволода Семенцова и Андрея Зубова, и монахинь, и инженеров, и рабочих.

Объединяя людей, повернутых спиной к власти, Церковь постепенно обращала их лицом к Богу. Несмотря на неоднозначное положение Церкви в СССР, люди, ищущие истину и смысл жизни, объединялись вокруг таких священников, как отец Всеволод Шпиллер в Николо-Кузнецком храме или отец Георгий Бреев на Пресне. Когда я был в Псково-Печерском монастыре, отец Иоанн (Крестьянкин) спросил меня: «Вы чей?». Я ответил: «Отца Георгия с Пресни». Он улыбнулся и сказал: «А, знаю, знаю!».

Церковь объединяла очень разных людей, давая им общий фундамент, общую основу жизни. Сколько в это время было посиделок с друзьями (правда, часто за рюмкой и в сигаретном дыму) — горячо обсуждали прочитанные духовные книги, проповеди, жизненные перипетии. Открывалась глубина и интерес к жизни. Любое событие, приятное и неприятное, становилось жизненным уроком, поучением. Конечно, приходилось отказываться, хотя и не сразу, от некоторых установок и привычек, зато жизнь становилась похожей не на болото, а на горную реку, хоть и стиснутую твердыми берегами, но с чистой водой.

После поисков в разных духовных направлениях — йоге, дзен-буддизме, движении хиппи, различных философских школах — в христианстве меня больше всего привлекли вера в бессмертие души и любовь к каждому человеку без исключения как к созданию Божьему. Исторические и временные расстояния нивелировались, особенно близки стали преподобные Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Силуан Афонский.

Мне посчастливилось во время поездки на Афон побывать на мельнице преподобного Силуана до ремонта и приведения ее в музейное состояние, видеть разбросанные везде лампадные поплавки, шильца, щипцы, возможно, оставшиеся со времен Силуана. Встречаясь с удивительными людьми в разных странах, я почувствовал дух открытости людям, всемирность Православия.

Например, в американской глубинке я встретил чернокожего православного священника, служащего в маленьком деревянном храме. В этой сельской местности жили его предки, бывшие рабами у белых плантаторов.

В ближайшем маленьком городке отец Мозес (он крещен в честь преподобного Моисея Мурина) открыл «музей рабства», в котором собрано много экспонатов, звучат блюзы. Отец Мозес в своих поисках прошел через хиппи, травку, битников, Керуака, Гинсберга, дзен-буддизм, но, войдя в православную церковь из любопытства, сразу остался в ней, потому что нашел ответы на самые главные вопросы. Особенно он любит Оптинских старцев, и мы нашли много общих тем для общения.

Другая мимолетная, но оставившая след встреча была в высокогорном грузинском селе. Очень древняя старушка с палочкой, стоявшая у ворот дома, увидев нас, сказала по-грузински (и прямо по-силуановски): «Да благословит Бог все народы земли».

Встречался и с удивительными монахами. С иеромонахом Серафимом с Валаама мы подружились после долгого плавания на лодке по архипелагу. Теперь он уже много лет живет отшельником на Кавказе, в горах, но мы продолжаем переписываться. Также общаемся с двумя монахами, построившими скит в глухом лесу в Красноярском крае. Мне очень много дает это общение.

Возвращаясь к детству, с огромной благодарностью вспоминаю свою няню, простую деревенскую женщину Арину Родионову (друзья смеялись, что и жена у меня Наталья Николаевна, и родился я в 37 году, и день рождения у меня через три дня после пушкинского — только вот стихи не пишу). Ариша знала множество сказок и прибауток (как она называла — «пригудок») и, хоть и не часто, но единственная из семьи ходила в церковь Илии Пророка в Обыденском переулке и, я думаю, молилась за всю семью. Чувствую, что ее молитвы и молитвы моих прадедов и прапрадедов сыграли в моей жизни решающую роль.

Источник: http://www.pravmir.ru/protoierej-sergij-reznikov-glavnoe-dlya-menya-teper-svyashhenstvo/



0 Comments


Recommended Comments

There are no comments to display.

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.
Note: Your post will require moderator approval before it will be visible.

Guest
Add a comment...

×   Pasted as rich text.   Restore formatting

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

  • Recently Browsing   0 members

    No registered users viewing this page.

×
×
  • Create New...