Jump to content

OptinaRU

Модераторы
  • Content Count

    3316
  • Joined

  • Last visited

  • Days Won

    276

Blog Entries posted by OptinaRU

  1. OptinaRU
    Воспоминания оптинской братии о почившем иеромонахе Алипие.
     
    В день памяти трех убиенных оптинских иноков в братской трапезной монастыря у иеромонаха Алипия случился удар, и он потерял сознание. Спасти его не удалось, и 20 апреля, примерно в 23.00 он скончался в калужской больнице. Желая почтить память о. Алипия мы решили задать несколько вопросов о нем оптинским отцам, хорошо знавшим почившего.
     
    Я знаю, что у тебя в свое время был период, когда ты близко общался с отцом Алипием. Каким он был для тебя и чем тебе помог?
     
    Отец Н.: Я многие недоумения мог разрешать с ним. Он отличался какой-то особой рассудительностью… Человек очень добрый, отзывчивый, легкий в общении и очень доступный. Крайне редко такие люди встречаются, он был человеком, под которого не надо подстраиваться.
     
    Ты тогда был еще послушником, а он иеромонахом. Как вы с ним общались, чувствовалась ли между вами какая-то дистанция?
     
    Отец Н.: Мы общались с ним запросто, как друзья. Отец Алипий старался избегать какой-то дистанции, стремился преодолеть ее. По крайней мере, в общении со мной. Глядя на него, у меня часто возникала ассоциация со старцем Нектарием, который всем интересовался — науками, языками, старался во все вникать, хотя политикой не увлекался…
     
    У тебя наверняка были какие-то огорчения, какие-то конфликты с братией. Что он тебе говорил, как он укреплял тебя?
     
    Отец Н.: Никаких установок он не давал, а просто поддерживал меня своим сочувствием и теплотой. Если я какие-то мысли высказывал, то он мог подкорректировать, но пространных поучений избегал. Если у меня бывали с кем-то конфликты, то он советовал вести себя так, чтобы никто не заметил моей нелюбви к этому брату.
     
    Была одна ситуация, когда мне надо было исполнить совместное послушание с отцом, с которым у нас случилась взаимная неприязнь. Я долго мучился от мысли, как мы с ним сойдемся, а потом решил, что с меня хватит и пожаловался на собрата вышестоящему отцу. Отец Алипий сказал мне на это буквально следующее: Запоминай, пока я жив, так делать нельзя!
     
    Ты знал, что он болел?
     
    Он не жаловался. Только если я его спрашивал, тогда он отвечал. Таблетки принципиально не принимал. Считал, что больше вреда от этого будет…
     
    Отец М.: Он пришел в монастырь в 1988. Маленький такой, я не думал, что его примут, а Евлогий (ныне — митрополит владимирский, в 88-м — наместник Оптиной пустыни) говорит: надо брать. А наместник (архим. Венедикт) уже потом решил: ну какой из него диакон!? Надо его в священники рукополагать!
     
    Отец П.: В миру его звали Юрий Юрьевич Комиссаров. Родился 2 июня 1960 г. И в этом году ему должно было исполниться 55 лет. У него был врожденный порок сердца, по нему было видно, что он такой хиленький и слабенький… В миру он окончил художественное училище в Риге, все время стремился к иконописи, рисовал, но ему это по состоянию здоровья было тяжело. Но вот искусством он очень увлекался, у него в келье было много разных блокнотиков, он, похоже, постоянно что-то рисовал…
     
    Отец Л.: Его рано призвал Господь, и он терпеливо нес крест своей болезни, зная, что в любую минуту может умереть. Как-то я беспрепятственно зашел к нему в келью днем, когда он спал. И я у него спросил, почему он не запирает, а он ответил, чтобы в случае чего не ломали потом дверь. Что меня в нем удивляло, так это то, что последние десять лет он ни разу не ездил в отпуск и не имел выходных дней…
     
    Отец С.: Ему некуда было ехать, родственников у него не было. Послушание по монастырю позволяло ему иметь достаточно свободного времени, и он любил гулять по лугам и лесам, его наша природа устраивала.
     
    Но все-таки это его осознанная позиция? Ведь многие ездят по паломничествам, святым местам, а он оставался в монастыре…
     
    Отец С.: Пожалуй, это был его выбор. Выбор человека состоявшегося, решившего, что все, что он хочет, он может получить в Оптине: и Иерусалим и Дивеево — все находится здесь. Правда, несмотря на его миролюбие, у него было определенное упрямство в характере…
     
    Может быть, это было следствием его болезни?
     
    Отец С.: Скорее всего, своей болезни он особенно не чувствовал, привык к ней с детства, но знал что болезнь серьезная, и это его смиряло. Правда, он маловато следил за своим здоровьем, решил, по-видимому, на каком-то этапе предаться воле Божией. Хотя по-своему старался беречься, «лечился природной гармонией», ведь это очень важно при его заболевании — жить в состоянии внутренней гармонии с самим собой, чтобы не было стрессов, переживаний, и ему в этом, конечно, сильно помогало общение с природой.
     
    Отец Л.: По причине болезни послушание у него было не тяжелое, но он отнюдь не пребывал в праздности и вообще старался жить по-монашески — не входил в рассмотрение чужих дел и поступков, не интересовался внешней жизнью монастыря…
     
    Отец П.: Он был человеком довольно-таки глубоким, но напоказ не жил. Все у него было сокровенно, скрыто — в этом он был учеником о. Феодора (Трутнева), который покоится на нашем кладбище. Надо сказать, что отец Алипий находился под вольным или невольным влиянием о. Феодора, и от него многое перенял, даже интонации голоса.
     
    В целом он был человек где-то робкий и в то же время твердый, всегда знал, чего хочет. Например, если говорил, что не могу прийти на службу, то было бесполезно его уговаривать. Если говорил «не могу», то действительно не мог.
     
    Как-то был период в его жизни, когда о. Алипий был вынужден уехать из монастыря, и я приехал его навестить. Я спросил: ты правило исполняешь, он ответил, что никаких правил не исполняет, но четочки всегда в кармане, и молитва всегда идет. Он был делателем молитвы Иисусовой, но этого не афишировал, и только когда я у него при определенных обстоятельствах в лоб спросил, он ответил. В этом он был похож на о. Феодора, тот тоже не был сторонником каких-то там чтений. О. Феодор махал руками на братий, которые говорили, что хотят Добротолюбие почитать. Он считал, что епископа Феофана и епископа Игнатия вполне достаточно для спасения. И вот о. Алипий, если сейчас у него в келлии посмотреть, то у него там всего три книжки — три иконки и три книжки. А четочки — в кармане! Всегда очень аккуратный и пунктуальный, никогда не опоздает, всегда отсидит от сих и до сих. В этом смысле он был очень дисциплинированным человеком. Я думаю, что это и на внутренней жизни сказывалось.
     
    На свою жизнь вообще никогда не жаловался. Только иногда его увижу и спрошу: Ты как? Не очень? Он отвечал: не очень. К этому и сводились все его жалобы. Очень любил природу, и как художник, был очень внимательным к ближнему… Для всех остался светлым и совершенно бесконфликтным человеком...
  2. OptinaRU
    Просите Вы меня сказать Вам: в чем состоит путь спасенья? На сие Сам Христос ответствует Вам, говоря: «Иже хощет по Мне идти, да отвержется себе!» (Мк. 8, 34) Это означает не то, чтобы отказаться от родительскаго наследства, но отказаться или отречься от своей воли, и от своего разума. Справедливо вы пишете, что без смирения невозможно быть покойной; а смирение дело не покупное. Оно от Спасителя нашего туне дается. Но Вы приучили себя к тому, чтобы и милость Божию утешением себе иметь только в исполнении своей воли и желаний; а воля Божия исполняется в отсечении своей воли, о чем мы ежедневно и должны просить Матерь Божию, молитвенно взывая к ней: «не попускай, Пречистая, воли моей совершатися, не угодна бо есть, но да будет воля Сына Твоего и Бога!»
     
    Благодарите Господа Бога за спасительный Промысл Его, и не ведайте ничего, кроме единой воли Божией, говоря: Отче наш, да будет воля Твоя, а не моя. Ибо благодарное Богу сердце есть открытый сосуд для Его благодати! ...Все ропщущие суть люди пустые и неблагонадежные; а смиренные сердцем и бездерзновенные и без просьбы и искания будут удостоены милости Божией!
     
    Что случится не по Вашему, в том и ощутительная польза для души Вашей будет. В таких случаях должно говорить: благо мне Господи, яко смирил мя еси горделивую и грешную. (Пс. 118, 71) Гордость любит иметь преимущество пред всеми, а смиренье ни с кем себя не сравнивает, считая себя хуже всех. Для горделивых укорение — нож острый; а для смиренных — находка богатая. Более всего смиряйте себя в мысли пред Богом и людьми, чрез что и Царствие Божие узрите внутрь себя, и в то время будет лице Ваше сиять благоговейным спокойствием и приятною улыбкою.
     
    Из писем прп. Антония Оптинского
  3. OptinaRU
    И начался последний мой год в миру — пошел пятый год моего знакомства со старцем. Когда я возвратилась в свой город, обыденная мирская жизнь обернулась было ко мне нарядной своей стороной: и родные ласково встретили меня, и привычная работа, и минуты отдыха где-нибудь на лекции или за интересной книгой, — все показалось тем привлекательнее, чем ярче помнилось, что от всего этого я едва не ушла. А потом — старые сомнения в прозорливости старца, в истинности намеченного им для меня пути, искусительная мысль: «Погоди, пожалей себя, пожалей семью» — и так далее. Все это одолело меня.
     
    Я без ужаса вспомнить не могла, что этим летом чуть не сделала бесповоротного шага, и трепетала, как бы старец не задумал опять куда-нибудь послать меня. Начались страхи, а ну как сегодня получу письмо с новым распоряжением? Ну как начнется новая ломка? И страшно, ужасно становилось при этой мысли.
     
    Дело дошло до того, что прежняя радость от каждой весточки из Оптиной, каждой строчки от батюшки превратилась в опасение, и я облегченно вздыхала, когда почтальон проходил мимо нашего дома, не зайдя к нам. Нет писем, слава Богу! А потом пришло в голову — как бы переменить адрес, чтобы совсем исчезнуть от батюшки.
     
    Додумалась до того, что готова была хоть в Америку бежать от страха грядущего. Но на десять рублей до Америки не доедешь, и все мои путешествия остались только в воображении.
     
    Скоро все повернулось по-новому: пошли опять беды и напасти со всех сторон. С мира и его соблазнов соскочила приманчивая маска, да и острота летних невзгод прошла, и мне опять стыдно стало за свое малодушие.
     
    Подошло Рождество, последнее Рождество мое в миру и с батюшкой в Оптиной. Несмотря на то, что я письменно каялась старцу в своих прегрешениях, он встретил меня отечески ласково. Но когда я сказала ему, что готова была ехать в Америку, чтобы бежать от него, он усмехнулся:
     
    — В Америку? К кому же ты побежала бы? К ирокезам, что ли? — А потом выговорил, наполовину шутя: — Ну, как же можно так пугать человека, такие страшные вещи говорить, — видите ли, в Америку собралась! Да я как услышал — у меня волосы дыбом и стали!
     
    А через несколько дней, выйдя на благословение, подозвал девочку-гимназистку и меня, и дал нам по открытке. Её открытка с рождественским сюжетом, а моя — копия с картины Каульбаха «Отреклась». Она изображала очень молодую монахиню, по костюму — католичку, задумчиво следящую за двумя играющими в солнечном луче бабочками.
     
    — Нравится тебе эта картинка?
     
    — Очень нравится, батюшка!
     
    — Я и знал, что тебе понравится, вот и надумал отдать ее тебе. Только здесь монахиня словно неправославная.
     
    — Да, батюшка, это католичка.
     
    — Католичка... А ты православная? — и на мой утвердительный ответ добавил: — Ну, слава Богу! Возьми себе эту картинку, прочти подпись на ней!
     
    — «Отреклась».
     
    — Вот так оно и есть, я ведь знаю, внутреннее отрешение уже совершилось, и внешнее, Бог даст, совершится!
     
    И так твердо это было сказано, что картинка эта долго служила мне якорем спасения.
     
    Тяжелое это было Рождество, и, наверное, многим оно памятно. Описывать происходившие тогда события я не берусь, предоставляя это сделать более осведомленным лицам, но не могу не отметить, что приезд преосвященного Серафима, поднявшиеся толки, разыгравшиеся страсти и злоба сделали Оптину далеко не похожей на рай, где я привыкла отдыхать от мирской злобы. Слухи одни тяжелее других доходили до нас... «Батюшку сошлют под начало», — говорили сегодня. «Батюшка уходит в затвор», — сообщали завтра. «Батюшку делают архимандритом где-то в другом монастыре», — появилась новая весть.
     
    И последняя пугала не менее предыдущих. Ставить архимандритом семидесятилетнего старца, и так видимо слабевшего с каждым годом, возложить на него бремя самостоятельного управления, оторвать его от скита, где он полагал начало, — чувствовалось, что это было бы равносильно смерти для него. В эти трудные дни старец нас успокаивал — ободрял: «Бояться и беспокоиться нечего, все слава Богу, все хорошо. Не смущайтесь — владыка хороший, это ему надо было бы быть построже, а он хороший, благостный, — говорил нам батюшка, когда мы пришли к нему, взволнованные резкими речами преосвященного. — Непременно примите от него благословение святительское. Святительское благословение много значит!..»
     
    Уехал владыка. Миновали святки. Прощаясь с отцом Варсонофием перед отъездом, я, по обыкновению, просила благословения приехать на Страстную и Пасху — и сверх всякого ожидания получила отказ:
     
    — Приедешь летом, а то с какой стати тебе на какие- нибудь три дня ездить.
     
    — Да не на три дня, а на две недели, батюшка! — попробовала я запротестовать. — Ведь я же на Страстной раньше у вас здесь говела!
     
    — Ну, то было раньше, а теперь приезжать нельзя, да и мне на Страстной некогда будет: здесь такой кипяток будет — беда! Нет, летом приедешь!
     
    С тем и отпустил меня батюшка, но я, по правде говоря, не поверила, что это так и будет. Думалось: пугает старец, а подойдет Страстная — получу я благословение на приезд и встречу Пасху в Оптиной. Но оказалось не так.
     
    Великим постом получила я известие, что батюшку переводят архимандритом в Голутвин монастырь.
     
     
    Воспоминания послушницы Елены Шамониной
    Из книги «Оптина Пустынь в воспоминаниях очевидцев»
  4. OptinaRU
    Поехать в Петроград в начале января 1917 года, как я хотел, мне не удалось, ибо в деревне я повредил себе колено и должен был задержаться в Москве. Я воспользовался невольным сидением в Москве дома, чтобы закончить эти воспоминания. Но я не хочу положить пера, не рассказавши последнее впечатление, которым закончился для меня 1916 год.
     
    Перед тем чтобы поехать в Васильевское, мы решили с моим старшим сыном Костею съездить в Оптину пустынь. Я давно уже об этом подумывал, а Костя заинтересовался рассказами незадолго до того побывавшего в Оптиной своего приятеля Миши Олсуфьева. В нашем распоряжении было всего два дня, ибо мы хотели к сочельнику приехать в Васильевское. Эти два дня, проведенные в Оптиной пустыни, оставили, однако, на нас обоих неизгладимое впечатление.
     
    Мы покинули Москву в тяжелом настроении. Только что пришло известие об убийстве Распутина. В вагоне на всех станциях было только и разговора, что про это событие. Толпа набрасывалась на газеты. Все выражали радость, что уничтожен человек, с именем которого связано было представление обо всем грязном и тяжелом, что делалось наверху и отравляло ядом русскую жизнь. Можно было понять чувство общего удовлетворения, когда такого человека не стало, но я как-то не мог радоваться. Кто бы ни был Распутин, мне казалось, что не в нем корень зла, а только его проявление. Не мог я сочувствовать и факту убийства. Мне казалось, что это первая, но не последняя кровь, ведущая к разрешению кризиса, а путь таких разрешений мучительных вопросов, того тупика, в который действительно как будто шла русская жизнь, казался мне предвещающим много тяжелого.
     
    Кошмарное настроение постепенно сгущалось в России, охватывая людей без различия партий, не только левых, но и самых заядлых правых. Все чувствовали, что дальше так идти не может, что внутреннее положение, усиливая существующую разруху, должно привести нас либо к национальной катастрофе, либо к государственному или, вернее сказать, к дворцовому перевороту. Об этом говорили все. Было неприятно даже собираться с друзьями, потому что в сущности все разговоры сводились неизменно к одному и тому же, а вместе с тем никто из нас не чувствовал в себе моральную силу и оправдание стать заговорщиком. При практическом бессилии особенно сильно являлся запрос на нравственное углубление и укрепление. С такими чувствами я поехал в Оптину пустынь.
     
    И прежде всего, попав в обитель, я почувствовал такой мир и покой, которые не могли не подействовать на самую смятенную мятущуюся душу. Здесь, у порога монастырских ворот, утихали земные тревоги. Вокруг этих храмов и келий поколения молитвенников создали атмосферу духовного сосредоточения.
     
    Утром после обедни я пошел к старцу отцу Анатолию. Он жил в небольшом белом домике с колоннами и с мезонином. Поднявшись на крыльцо с несколькими ступенями, я отворил наружную дверь и вошел в сени, в которых сидело на скамьях вокруг стен довольно много посетителей. Некоторые за недостатком места стояли. Тут были люди всякого звания, горожане и крестьяне, странники, монахи и монашенки, но всего больше было баб и мужиков. Были и дальние и близкие. Все они ожидали выхода старца, некоторые по нескольку часов.
     
    В комнате царило молчание, изредка прерываемое каким-нибудь коротким разговором полушепотом. Какие лица, какие глаза! Мне особенно запал в голову один крестьянин с красивым благообразным лицом, большой русой бородой и глубоким сосредоточенным взглядом из- под нависших бровей. Видно было, что у него большая забота на сердце, которую он нес старцу. Рядом с ним сидел офицер, должно быть с фронта. Напротив поместился молодой странник с длинными волосами, он глодал краюху черного хлеба. У дверей стояла женщина с городским обликом, должно быть одна из постоянных посетительниц, знающая местные обычаи и распорядки. С ней были дети, в том числе крошечный гимназист, должно быть приготовительного класса. «В прошлом году мне отец Варнава всякий раз давал яблочко», - сказал он мечтательно. «Ведь ты был тогда еще маленький», - наставительно заметила мать. «Я теперь и не ожидаю», - с достоинством возразил гимназист, хотя чувствовалось, что очень и очень не отказался бы от яблока.
     
    Дверь скрипнула и растворилась. Вышел келейник отец Варнава, с удивительно кротким лицом и голосом. Увидав меня, он подошел, справился, откуда и кто я такой. Потом пошел доложить старцу и через минуту попросил меня войти. Я прошел небольшую залу и вошел в маленькую комнату. Только успел я увидать старца и хотел поклониться ему, как он обратился к образам и стал молиться, как бы приглашая меня начать с этого. Потом поклонился мне, показал на кресло и сам сел, и тут я разглядел его. Он был маленький, сгорбленный старичок с седоватой бородой, мелкими чертами лица, весь в морщинах, миниатюрный и какой-то потусторонний. Когда он заговорил со мною добрым старческим голосом, я не сразу понял его. Говорил он быстро и шамкая. Все, что он говорил, было совершенно просто и обыкновенно, но помимо слов, которые я от него слышал, нечто гораздо более значительное исходило от его личности. Он предложил мне исповедоваться, читая вслух написанное славянскими буквами исповедание грехов. Поразило меня, что хотя та же исповедь читалась всеми, он внимательно вслушивался в каждое слово и как будто соображал.
     
    У него, должно быть, в высшей степени развит был тот внутренний духовный слух, который в деланной и неделанной интонации улавливал настоящие помыслы сердца. В то же время он быстро перебирал груду печатных листков, откладывая некоторые в сторону. По окончании исповеди он дал их мне. Это были листки различного назидательного содержания и, конечно, не одинаковой ценности, но был один, который он потом нарочно отыскал и передал Косте, чтобы мне сообщить. В нем была рассказана исповедь одного странника, и я изумился, прочитав этот листок, он так отвечал тому настроению, которое я сам испытывал, но не вполне сознал во время исповеди, что как будто старец своим прозрением понял, что именно его нужно мне дать. Старец благословил меня образочком.
     
    Днем у него побывал мой сын Костя, потом, на следующий день, уже приобщившись, мы снова зашли к нему, и он принял каждого из нас отдельно и с каждым поговорил. Мне радостно было видеть, каким просветленным и глубоко умиленным выходил от него Костя. На меня второе посещение оставило впечатление еще большее, чем первое. Передать разговор старца невозможно, и он мог бы показаться обыкновенным, неинтересным. Непередаваемо было обаяние его личности, свет, которым он светился. Сначала глаза его казались маленькими, но по мере разговора, по мере сердечного умиления, которое от него передавалось, они как будто вырастали и казались огромными; в его взгляде чувствовалось горение, которое воспринималось. Он проникал в душу и говорил с ней неслышным, но немолчным языком, и я чувствовал то, что очень редко испытывал во сне, общаясь с умершими, когда происходит неизреченное общение и единение душ. Пусть кто-нибудь [тогда], когда уж меня не будет в живых, прочитав эти строки, не примет их за преувеличение, плод повышенной фантазии. Я пишу, стараясь добросовестно вспомнить, осознать и передать испытанное мною, но чувствую, что не могу сделать этого как следует, а потому могу, конечно, погрешить, хотя и не намеренно.
     
    Только не хотел бы я чем-нибудь затемнить ясный лучезарный образ старца с его великим, кротким и любящим духом, живое олицетворение завета апостольского, который в свое время моя мать написала на заголовном листе Нового Завета, который мне подарила: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь. Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко»...
     
    Особую прелесть старца представляла его духовная любовная веселость. Это то настроение, которое вдохновило Достоевского, когда он создавал старца Зосиму в «Братьях Карамазовых». Виды христианского настроения и христианского делания многообразны. В Оптиной пустыни от одного старца к другому передалась и сохранилась как живое и святое предание радость кроткого, любящего духа, и она ощущается как великая сила.
     
    Те монахи, с которыми нам пришлось иметь дело - отец Мартимиан, заведовавший монастырской гостиницей, где мы остановились по указанию направившей меня к нему племянницы моей С. Ф. Самариной; келейник отца Анатолия - отец Варнава; монах, торговавший в книжной монастырской лавке, - все они как будто отражали на себе то же любовное доброе настроение, коего живой родник был в келье старца.
     
    Церковное богослужение в Оптиной пустыни было не так хорошо, как можно было бы ожидать. Война коснулась и монастыря, и около 150 послушников были призваны на военную службу, вследствие чего пение и церковная служба не могли исправляться с прежним благолепием. Лучше, более внятно, служили в скиту, в моленной. Скит стоял в сосновом лесу. Мы были там ночью. Полная луна освещала высокие сосны, покрытые инеем. Белый снег блестел на дороге и полянах. Вдали, в конце дороги, белела ограда скита. Протяжный колокол призывал в полночь к заутрене.
     
    Все вместе создавало непередаваемую поэзию, высоко настроенную и глубоко народную. А днем, когда я возвращался в свою уютную светелку, видел, как на паперти монастырского храма старый сгорбленный монах с седой бородой сыпал зерна, и со всех сторон слетались голуби, вея, как нимб, вокруг него. Где тут война, где политика и смятение! Мир и покой, но покой не праздный, а насыщенный молитвой и горением духа, - вот последний и яркий образ тревожного, тяжелого 1916 года, на котором я кончаю, ибо перед чем же и умолкнуть, как не перед этим прообразом умиротворения всего земного, вечного покоя и Божией тишины.
     

    25 января 1917 г.



    Воспоминания князя Г. Н. Трубецкого
    Из книги «Оптина Пустынь в воспоминаниях очевидцев»
  5. OptinaRU
    Уже отмечалось в литературе, что основная заслуга Достоевского — в разоблачении хитросплетений добра и зла в истории и в человеке, в снятии всяких маскарадов и в обнаружении истины[1]. С церковного Ферапонта он снял личину праведника. Странник Макар в «Подростке» попросту и точно определил сущность атеизма с точки зрения христианина — в возрождении древнего язычества. «Бога отвергнет (человек), — говорит он, — так идолу поклонится — деревянному, али златому, аль мысленному. Идолопоклонники это всё, а не безбожники, вот как объявить их следует» (13: 302). Именно так мыслили об атеизме и оптинские старцы. В письме старца Амвросия с объяснением одного сна есть такое место: «…обширная пещера, слабо освещенная одною лампадою, может означать настоящее положение нашей Церкви, в которой свет веры едва светится, а мрак неверия… и нового язычества… всюду распространяется»[2]. Надо обратить внимание и на это единство в оценке тяжелого состояния Церкви со стороны оптинского старца, Аксакова и Достоевского...
     
    Важнейшие вопросы нашей церковной современности предощущались Достоевским. Но к счастью и для него, и для нас, по православному воззрению, Церковь — это весь Божий народ. «Церковь — весь народ — признана восточными патриархами весьма недавно, в 1848 году, в ответе папе Пию IX» (27: 57), — записывает Достоевский в записной книжке последних лет. «Весь народ» означает, конечно, весь «святой народ», то есть входящий действительно, хоть и непостижимо, в святыню Церкви — Тела Божия: и пасомые и пастыри, и миряне и епископы, — по своей устремленности к святыне Божией в покаянии и любви. Поэтому иерархические падения и в мысли, и в жизни не должны приводить нас в отчаяние, точно это падение Святой Церкви: первообраз этих иерархических падений появился уже на Тайной вечере, что тем не менее не уменьшило силы и святости этого основания Церкви. И современные нам грехопадения людей Церкви есть, как сказано, грех не Церкви, а против Церкви. Именно Тайная вечеря и есть поэтому образ земного бытия Церкви — великого поля пшеницы и растущих среди нее плевел евангельской притчи (Мф. 13, 1–9; 18–23.).
     
    В одной рецензии журнала, редактированного Достоевским, мы читаем: «Если грех и мерзость были еще и при святом Феодосии, и в первые времена христианства, то были зато и сам св. Феодосий, и мученики за Христа, и основатели христианства… А ведь в этом всё»[3].
     
    В этом действительно все, так как это значит, что можно до конца иметь критерий правды и ориентир пути: верные ученики всегда пребывают на Тайной вечере Церкви, и только они и составляют ее. Дальше в рецензии мы читаем (точно в предчувствии темы монастыря старца Зосимы): «Может, и в современных русских монастырях есть много чистых сердцем людей… для которых монастырь есть исход, неутолимая духовная потребность».
     
    Только «чистые сердцем узрят Бога» (Мф. 5, 8), и только они на земле составляют Церковь — Тело Христово. «Душа, пока живет в греховной тьме и сим питается, не принадлежит Телу Христову», — пишет Макарий Великий. «Питание греховной тьмой» прекращается, как только возникает покаяние искреннего сердца и устремление через него к любви Божией. В покаянии и любви человек воцерковляется — входит непостижимо и незаслуженно в Святую Церковь Божию. Это учение о Церкви апостолов и древних отцов передавал Достоевскому Тихон Задонский, говоря, что «все в гордости и в пышности мира сего живущие и все не боящиеся Бога — вне Церкви Святой находятся, хоть и в храмы ходят, и молятся, и Таин причащаются, и храмы созидают, и украшают их, и прочие христианские знаки показуют»[4] . Это знание факта отлучения от Церкви из–за «греховной тьмы» и при наличии «христианских знаков», то есть и при нахождении внутри церковной ограды, заставило Достоевского довести мысль до конца. Он понял, что его старая идея двойника охватывает и историческую действительность Церкви. И эту страшную мысль он попытался выразить в последнем романе.
     
    «Двойник» — это «Отрепьев», то есть самозванец повести Достоевского 1846 года, Гришка Отрепьев Хромоножки 1870 года: это человек, носящий маску того, кого он изображает. В конце 90–х годов прошлого века Вл. Соловьев писал: «Антихристианство, которое обозначает собою последний акт исторической трагедии, будет не просто неверие, или отрицание христианства, или материализм, а это будет религиозное самозванство, когда имя Христово присвоят себе такие силы в человечестве, которые на деле и по существу чужды и прямо враждебны Христу»[5].
     
    Возможно, что во время поездки Достоевского в Оптину пустынь эта его старая мысль о двойнике получила особое подтверждение. Есть одна брошюра, изданная в Оптиной пустыни вторым изданием в 1888 году: «О последних событиях, имеющих совершиться в конце мира». Наряду с утверждением непобедимости Христовой Церкви в истории как непорочной Невесты Христовой в ней есть такие мысли о двойном аспекте церковной действительности: «Мир проникнет и заразит Церковь своим нечестивым антихристианским духом… Церковь была обязана смело возвышать свой голос против мира, а она раболепствовала ему: и вот Бог наказывает ее тем, что отдает ее в руки самого этого мира… Церковь падшая в мир падших, ложное христианство и антихристианство — таковы два явления, которыми оканчивается история греха… У Христа есть Невеста, у антихриста — любодейца»[6].
     
    Достоевский, уже так давно видевший и обличавший ложное христианство и «падшую Церковь», мог видеть в 1878 году в Оптиной или первое издание брошюры, или рукопись ее, или же иметь разговор на эту тему. Как бы то ни было, применение идеи двойника к церковной действительности еще раз подтвердило глубину самой идеи. Человек несет в себе нравственную двойственность, в нем идет борьба Добра и Зла. Если Добро побеждает, человек входит в Святую Церковь, сам становясь «малой Церковью» — «храмом Духа Святого»[7], по слову апостола. «Церковь, — пишет Макарий Великий, — можно разуметь в двух видах: или как собрание верных (вселенская Церковь), или как душевный состав (один человек)»[8] . Чтобы быть в Святой Церкви как «собрании верных», надо, говоря словами еп. Феофана Затворника, «быть тем в малом, что она — в большом», то есть быть «малой Церковью». Но это значит, что подобие «Церкви малой» Церкви вселенской существует не только в достигнутой победе над злом, но и в самой борьбе, в самой двойственной церковной жизни в истории. И так же как веря в человека, мы верим не его злу или тьме, а, наоборот, его борьбе и свету, или, лучше сказать, образу Божию в нем, эту тьму его уничтожающему, так же и, веря в Церковь, мы должны верить не в ферапонтов или кардиналов, не в ссоры епископов на соборах, не в равнодушный холод византийского устава, а в победу над всяким злом — и в себе, и в других, — в святыню Христа в святом человечестве. Достоевский был прав, говоря об идее двойника в 1877 году: «Серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил» (27: 65). Так раскрывается то, что только кажется Церковью, — и в себе, и в других, — и тем самым начинается борьба за истинную Церковь и вход в нее через святые ворота покаяния и любви.
     
    ___________________
     
    1. См., напр.: Аскольдов С. Религиозно–этическое значение Достоевского //Ф.М. Достоевский: Статьи и материалы / Под ред. А.С. Долинина. [Сб. 1.] С. 1—32.
    2. См.: Собрание писем Оптинского старца иеросхимонаха Амвросия к мирским особам. Сергиев Посад, 1908. С. 16.
    3. См.: Наши монастыри (Журнал «Беседа» 1872 г.) // Гражданин. 1873.22 янв. №4. С. 125. См. также: 21: 139.
    4. Тихон Задонский, св. Сокровище духовное, от мира собираемое. Т. 4. С. 89.
    5. Соловьев B.C. Три разговора // Соловьев B.C. Собр. соч.: В 8 т. СПб., б.г. Т. 8. С. 527.
    6. О последних событиях, имеющих совершиться в конце мира. Б. м., 1888. С. 33, 44, 45.
    7. Ср.: «Тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа» (1 Кор. 6, 19).
    8. Макарий Великий. Духовные беседы. С. 261.
     
    Из Собрания сочинений Фуделя С.И.
  6. OptinaRU
    В Оптиной жили настоящие монахи, но свою жизнь и свои слезы они не отделяли от жизни и слез скорбящего мира. В этом и была особая легкость и радость этого удивительного монастыря. В Оптиной жили люди, отдавшие Богу не «два рубля», как все боялся Алеша (один из героев романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» - уточнено нами О.П.), а всю свою жизнь и, главное, всю свою любовь. Это были люди со святым сердцем — с сердцем, «милующим всякую тварь».
     
    В письмах Л .Н. Толстого есть такая оценка одного оптинского монаха, помогающая понять, почему крупнейшие писатели XIX века — Гоголь, Достоевский, Толстой — так тянулись к этому монастырю. «В Оптиной пустыни, — пишет Толстой, — в продолжение более 30 лет лежал на полу разбитый параличом монах, владевший только левой рукой. Доктор говорил, что он должен был сильно страдать, но он не только не жаловался на свое положение, но, постоянно крестясь, глядя на иконы, улыбаясь, выражал благодарность Богу и радость за эту искру жизни, которая теплилась в нем. Десятки тысяч посетителей бывали у него, и трудно представить себе все добро, которое распространилось от этого лишенного всякой возможности деятельности человека. Наверно, этот человек сделал больше добра, чем тысячи здоровых людей, воображающих, что они в разных учреждениях служат миру» (Письма Л.Н. Толстого. М., 1911. Т. 2. С. 206).
     
    Хочется отметить, что это писалось Толстым в 1902 году, то есть в эпоху, казалось бы, расцвета его антицерковных идей. Потемки — чужая душа, а тем более душа Толстого. Но не есть ли эта запись — луч, освещающий причину предсмертной попытки Толстого уйти в Оптину?
     
    Но оптинские старцы были только одними из многих святых, явленных и не явленных, возродивших в России XIX века и дух, и учение, и практику древнего подвижничества и первохристианства. Обычно в этом случае называют имена учеников Паисия Величковского. Но, кроме них, мы знаем имена Серафима Саровского, Илариона Троекуровского, Иоанна Сезеновского, Георгия Задонского, Филарета Глинского, Игнатия Брянчанинова, Феофана Затворника — и многих других, благодатным звеном соединявших Русскую Церковь со светлой неразрывностью Церкви Вселенской.
     
    К этой Церкви духовно и прикоснулся Достоевский, причем вряд ли только через Тихона, Парфения и Леонида. Печатное «Сказание о жизни старца Серафима» было издано уже в 1845 году. В 1877 году одно из этих сказаний вышло уже третьим изданием. Письма Георгия Задонского, бывшего лубенского гусара, а затем затворника того же самого монастыря, где жил и умер Тихон Задонский («принятый» Достоевским «давно и с восторгом»), были в 1860 году изданы четвертым изданием[1]. Все эти материалы открывали существование того же оптинского духа, вводили в ту же первохристианскую непосредственность общения людей с Богом, показывали, что такое действительно Церковь. Недаром уже в 50–х годах XIX века мог существовать такой неожиданный термин, как «оптинское христианство»[2] , в смысле противоположения чему–то внешнему, или формальному, «католицизму в православии». Оптинское христианство — это живая и радостная Вера апостолов и святых...
     
    В записной книжке Достоевского последних лет есть запись: «Русский народ весь в Православии и в идее его. Более в нем и у него ничего нет — да и не надо, потому что Православие всё. Православие есть Церковь, а Церковь — увенчание здания: и уже навеки».
     
    «Русские всегда ведь думают о Церкви, — писал Блок в 1918 году, — мало кто совершенно равнодушен к ней; одни ее очень ненавидят, а другие любят; то и другое с болью»[3]. Церковь для многих сделалась камнем преткновения, так как ворота в нее были для них заслонены Ферапонтом (один из героев романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» - уточнено нами О.П.). Но иногда не знаешь, где у людей кончается действительная трудность обретения Церкви и где начинается нежелание такого обретения. А нежеланию обычно сопутствует исключительная неосведомленность рассуждающих о Церкви в истинном существе ее святого организма.
     
     
    [1] Из «Жизнеописания» о. Леонида Достоевский мог узнать о жизни еще одного лубенского гусара: В.П. Брагузина, из лифляндских дворян, юродствовавшего Христа ради, главным образом в Орле, и умершего в Москве в 1851 г. Макарий Оптинский называл его «великим подвижником благочестия» (см.: Макарий Оптинский, иеросхимонах. Письма к мирским особам//Собрание писем. М., 1862. Вып. 6. С. 7478). О жизни подвижника Даниила Ачинского, умершего в 1843 году, Достоевский не мог не знать, поскольку эта жизнь описана Парфением в его «Странствии». О знании Достоевским так называемой «подвижнической» литературы говорит и то, что в черновиках «Братьев Карамазовых» он неоднократно упоминает термин «свет Фаворский» (15: 245, 246). Там же несколько раз упоминаются имена Исаака Сирина (15: 203,205) и Иоанна Дамаскина (15:204,230). О сердечной близости для Достоевского церковного богослужения говорит одна деталь: в тексте романа, в главе «Кана Галилейская», Зосима говорит Алеше: «Пьем вино новое, вино радости новой, великой» (14:327), а в черновиках после слова «новое» поставлен еще один эпитет: «чудодеемое» ( 15:261,263). Знающие службы Пасхальной ночи улыбнутся, прочитав это слово (2–й ирмос канона). Это, кстати, подтверждает одно место из воспоминаний дочери Достоевского: «На Страстной неделе мой отец… постился, ходил в церковь и откладывал всякую литературную работу. Он любил наше удивительное богослужение Страстной недели, в особенности Светлую заутреню» (Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении своей дочери. С. 92).
     
    [2] Термин «оптинское христианство» был употреблен в письме Н.П. Гилярова–Платонова к A.B. Горскому от 4 октября 1856 г. (См.: Русское обозрение. 1896. Дек. С. 997).
     
    [3] Блок А. Исповедь язычника // БлокА. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 39.
     
    Из Собрания сочинений Фуделя С.И.
  7. OptinaRU
    Скончался преподобно и праведно иеродиакон Филарет, при жизни с необыкновенной любовью несший послушание в больнице, но немало страдавший от клеветы человеческой.
     
    Отец Савватий его очень любил и горевал, что лишился в нем сердечного себе друга. И вот занездоровилось как-то отцу Савватию; прилег он на скамеечке у себя в келье, заснул и видит такой сон: вошел он будто бы в святые ворота неизвестного ему монастыря, а в монастыре том три храма. Захотелось ему осмотреть этот монастырь.
     
    Сначала он направился в тот из храмов, который был от него направо, подошел к нему да у входа остановился, боясь войти туда, и стал прислушиваться. Вдруг слышит, что внутри храма кто-то разговаривает. Сотворил отец Савватий молитву; ему ответили: аминь! Он вошел, но очутился не в храме, как предполагал, судя по внешности, а в какой-то келье, в которой сидело три молодых монаха в подрясниках и шапочках наподобие афонских, каждый за маленьким столом с письменными принадлежностями. Комната имела вид канцелярии.
     
    Монахи разговаривали о том, какую пользу приносит усопшим поминовение, при этом они вспоминали некоторые места из Св. Писания, из св. Отцов, поминали они в разговоре и слово св. Григория Двоеслова, и других.
     
    — Какой это монастырь? – спросил отец Савватий.
     
    Ему ответили:
     
    — Симонов.
    — Что же это за храм направо стоит? – продолжал он спрашивать. – И почему около него такая зелень и деревья в цвету, тогда как везде зима?(Отец Савватий сон свой видел в ночь с 29-го на 30 января 1886 года.)
    — А в этом храме, – отвечают ему, – приносится Бескровная Жертва за души новопреставленных. Милосердием Божиим усопшие получают от поминовения великую пользу: грешникам прощаются грехи их, а праведники получают большую благодать.
     
    Такое рассуждение молодых монахов очень понравилось отцу Савватию, и он сказал им:
     
    — Вот у нас недавно умер очень хороший и близкий мне человек...
    — Это вы про отца Филарета говорите? – спросили они его.
    — Да, про него.
    — А не хотите ли вы его видеть?
     
    Сердце отца Савватия так и замерло от радости.
     
    — Да, я бы желал! – сказал он робко.
     
    Тогда тот из монахов, который казался постарше, сказал младшему:
     
    — Доложите, что желают видеть отца Филарета.
     
    Тот пошел и, возвратившись очень скоро, позвал отца Савватия следовать за ним. Ввел он его в соседнюю комнату, внутри которой находилась лестница, с которой как раз в это время сходил юноша лет восемнадцати, в светлом стихаре.
     
    — Вам отца Филарета? – спросил он отца Савватия. – Пожалуйте за мной!
     
    Они пошли вверх по очень крутой лестнице, и отец Савватий, несмотря на свою обычную боль в ноге, которой он страдал издавна, не чувствовал ни боли и ни малейшей усталости и шел, как будто по воздуху.
     
    Долго поднимались они, пока не достигли опять какого-то храма огромных размеров, с необыкновенно высоким куполом. Храм был круглый, и в нем иконостаса не было. Под куполом были видны лики святых, расположенные группами, как будто на облаках. Между ними отец Савватий рассмотрел лик мучеников, лик святителей, преподобных и других святых, от века благоугодивших Господу...
     
    Внизу под ними был виден ряд икон, а наверху, несмотря на отсутствие окон, изливался откуда-то необычайный свет. Отец Савватий остановился в немом восхищении перед этим дивным светом и видит, что все изображения святых внезапно ожили, начали двигаться и беседовать между собою. Это крайне поразило отца Савватия.
     
    — Вы отца Филарета ищете? – спросил его кто-то из них. – Его еще здесь нет. Ему готовится место с праведниками и юродивыми.
     
    Тогда отец Савватий, обратясь к своему спутнику, шепотом спросил его:
     
    — Разве он лишен монашества?
    — Не лишен, а еще повышен, – отвечал он.
     
    Пошли они дальше и, повернувши направо, вошли уже в настоящий храм, которому тот храм служил как бы преддверием. Оба храма эти были соединены аркою. Боковых приделов там не было. Везде горели лампады. Кругом храма шли хоры. Отец Савватий стал глядеть на иконостас, но, заметив, что проводник его смотрит кверху в противоположную сторону, быстро повернулся и, взглянув туда же, увидал на хорах отец Филарета.
     
    — Филарет, ты ли это? – воскликнул он.
    — Я, – ответил, кланяясь ему, отец Филарет.
     
    Лицо у отца Филарета было очень веселое; одет в светлый стихарь, перекрещенный орарем. Стоит, опершись обеими руками на перила хор, и, держа в руках бумажный свиток, ласково смотрит на отца Савватия.
     
    — Можно ли мне с тобой повидаться? — спросил отец Савватий.
    — Можно! — сказал, улыбаясь, отец Филарет.
     
    Стал искать отец Савватий лестницу, чтобы подняться на хоры, но лестницы не оказалось. И говорит он отцу Филарету:
     
    — Где ж к тебе войти?
    — Входи, – ответил отец Филарет, — я помогу тебе.
     
    Думая, что он ему подаст веревку, отец Савватий спросил его: «Почему же здесь нет лестницы? Как же ты-то взошел сюда?»
    — Меня вознесли сюда, — ответил отец Филарет, — клеветы человеческие. Прежде я стоял там же, где и ты теперь стоишь.
     
    И лицо отца Филарета из веселого вдруг сделалось печальным.
     
    И только отец Савватий успел помыслить в сердце своем: Филарет, ты был при жизни так милостив к клеветникам твоим! – а уже отец Филарет в ответ на эту мысль говорит:
     
    — Я всегда сожалел и прежде о тех, которые клевещут, а теперь и еще более того жалею о них. Теперь я на опыте узнал, что клевета на брата вменяется клеветнику в тот же самый грех, в котором он оклеветал брата. В этом же грехе он и осудится, если только не покается.
     
    И опять подумал отец Савватий: Филарет, у тебя столько было любви к ближнему!
    И на эту мысль опять Филарет ответил ему:
     
    — Только здесь и можно узнать, какое великое воздаяние бывает от Господа за любовь и милость к ближнему. Вам, сущим еще на земле, и понять этого невозможно!
    — Хорошо ли тебе? – хотел было спросить его отец Савватий.
     
    А тот молча уже развернул свиток, который держал в руках, и отец Савватий прочел написанное там большими блестящими буквами:
     
    «ПРАВЕДНИЦЫ ВО ВЕКИ ЖИВУТ, И В ГОСПОДЕ МЗДА ИХ»
     
    При конце каждой строчки божественных слов этих стояло по золотой, ярко сиявшей звездочке.
     
    Тут как будто на хорах отворилась дверь, и отца Филарета кто-то позвал, и он, поклонившись, удалился…
     
     
    С.А. Нилус
     
    Фрагмент жизнеописания иеросхидиакона Филарета (Беляева)
    Из книги «Подвижники благочестия Оптиной Пустыни»
  8. OptinaRU
    Тишина моря предвещает иногда сильное волнение оного; также и после тихой и приятной погоды надобно ожидать бури, дождя, грома и молнии; и наоборот: равно и в нашем душевном устроении это бывает, и испытываем нередко сами на себе.
     
    Что и с тобою случилось: ты была мирна, спокойна, занималась духовным чтением и проч., но благодать Божия приуготовила тебе испытание и обличение твоего устроения. Читавши отеческие книги, ты питала свою душу и ум теоретически; и была спокойна. Но спокойствие оное было не надежно — не от вне, а от внутрь лежащих в тебе страстей: самолюбия и прочих. Явилось обличение, ты смутилась; отчего же? — Явно, оттого, что прежде никто тебя не трогал.
     
    Перейди от теории к практике и научайся, как поступать при возмущении страстей и как приобретать терпение. И что ж надобно терпеть? То ли, когда мы бываем поносимы и укоряемы по вине нашей, или то, когда невинно нас поносят и уничижают? Кажется, в этом-то и состоит терпение: когда мы невинно страждем; да и Бог это знает, но посылает. — Не сомневаюсь, что ты веруешь сему.
     
    Опять же, когда страсть ярости и гнева подвигнулась в тебе, то она не от них вложена, а они тебе только показали ее, смотрением Божиим, дабы постаралась об исцелении ее самоукорением, и смирением, и любовью.
     
    Но как можно любить оскорбляющих: они нам злодеи? Господь знал это, а приказал: Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас, и молитеся за творящих вам напасть, и изгонящыя вы (Мф. 5, 44) и: Аще бо любите любящих вас, кая вам благодать есть, не и язычницы ли такожде творят (Мф. 5, 46, 47). Вот как спасительно нам сие заповедание: оно отъемлет от нас всякое оправдание и дает средство к излечению наших душевных болезней.
     
    Итак, случай этот, мало потрясши тебя, показал тебе твое устроение; и паки мир водворился в тебе. Хотя и остались следы болезни в телесном твоем составе, но и в этом не вини других, а усматривай промысл Божий, пославший тебе и сие за малодушие твое. Благодари Бога о всем, а Он силен и телу твоему даровать здравие и душе спокойствие.
     
    Я написал тебе то, что ты и сама знаешь, но только напомнил; — иногда при возмущении страстей возмущается и душевное око и помрачается духовный разум.

    5-го октября 1854 года.



    Из писем прп. Макария Оптинского
  9. OptinaRU
    Однажды во время описываемого мной пребывания в Оптиной был со мной такой случай. Заболело у меня горло, сделалась сильная опухоль, и я сильно заболел.
     
    Смерти я не боялся, но мне хотелось еще потрудиться в обители, и так как болезнь грозила принять вовсе серьез­ный оборот, то я сильно упал духом. В скорби духа я заснул и вижу во сне, что я лежу больной, и вот — подходит ко мне Спаситель, как Его пишут на иконах явления Марии Магдалине по Воскресении — нагой, через плечо покры­тый покровом, и говорит мне:
     
    — Феодор, ты нездоров?
    — Нездоров, Господи!
     
    Спаситель приблизился ко мне и рукой Своей вскрыл мне грудь, так что я видел свое сердце и всю мою внутрен­ность.
     
    — Да — нездоров, — сказал Он и, сказавши это, стал ко мне боком, и из ребра Его брызнули на меня фонтаном Кровь и вода, и, как дождем благодатным, оросили они мне все внутренности. Затем Он закрыл мне грудь, снова оро­сил ее Своей Кровью и, сказавши: «Теперь ты будешь здо­ров», стал невидим, а я проснулся. Опухоли в горле как не бывало, и я встал с постели со­вершенно здоровым.
     
    Немедленно пошел я в скит к старцу отцу Макарию, чтобы рассказать ему о дивном видении. Старец выслушал меня со вниманием и обычной ему любовью и, несколько помолчавши, сказал:
     
    — Что ты сделался здоров, за это благодари Господа, но сну этому не верь.
    — Как же так, батюшка, не верить-то? Вы сами свидете­ли, что я был сильно болен, а вот мгновенно здоров, — воз­разил я не без горечи и удивления старцу.
    — Слушай меня! — сказал мне отец Макарий. — Если бы и точно, за молитвы святых отец, сон твой был благо­датный, то и тогда гораздо для тебя полезнее не верить сну. Веря сну, ты не избегнешь самомнения, а испытай себя, спроси свою совесть: ну достоин ли ты, чтобы явился к тебе Спаситель? Положим, что милости Его бездна многа и судьбы Его кто исповесть, но, во всяком случае, недове­рие сие не будет служить тебе препятствием ко спасению. Положи себе, что ты женат и имеешь жену, которую ты хотел испытать в верности, для чего ты, отъехав как бы в дальнюю сторону, через несколько дней вернулся бы к жене под искусной маской, под которой тебя невозмож­но было бы узнать. Положи, что маска эта красивее тебя и так искусно сделана, что ты в ней другой человек и ни одна женщина не могла бы в ней тобой не заинтересовать­ся. Под этим обличьем ты стал бы прельщать свою жену... Скажи мне, был бы ты обижен, если бы жена твоя в ответ на твои обольщения ответила тебе личным оскорблением, соблюдая свою супружескую верность? Не стал ли бы ты ее еще больше любить и уважать? Ну, вот видишь — так и ты поступи: от всей души возблагодари Господа за выздо­ровление, а сну не доверяй, памятуя свое недостоинство и греховность.
     
    Так вразумил меня старец, прозревая во мне зарождаю­щуюся склонность к самообольщению...
     
    Из книги «Записки игумена Феодосия»
  10. OptinaRU
    Спустя три дня отец Ам­вросий сказал мне:
    — Брат Феодор, иди к стар­цу отцу Макарию — он пойдет с тобой к отцу игумену Мои­сею» для определения тебя в обитель.
    Когда мы со старцем пришли в игуменские покои, отец Макарий ввел меня из прихожей в зал, а сам пошел в ка­бинет или спальню к отцу Моисею, и спустя минут два­дцать они вышли оба в залу. Тут в первый раз увидел я ве­ликого игумена. Поклонился я ему в ноги и принял благо­словение.
     
    И отец Макарий сказал ему:
    — Вот, батюшка отец игумен, я привел вам нового под­вижника Феодора; он желает поступить в монастырь для испытания себя в иноческой жизни, благословите его при­нять.
    — Благословен Господь, посылая к нам рабов Своих, — ответил отец игумен.
    — А паспорт-то у тебя есть? — спро­сил он меня. Я подал паспорт.
    — А деньги есть у тебя?
     
    У меня сохранились мои два золотые и еще несколько серебряной мелочи. Я отдал деньги, и он при мне положил их в ящик стола, стоящего в зале, и потом звонком вызвал молодого келейника и сказал:
    — Беги в рухольную и спроси у рухольного [1], чтобы он дал тебе на его рост свитку и пояс ременный. Стремглав побежал келейник. Пока он бегал в рухоль­ную, отец Моисей кратко объяснил мне монастырское чи­ноположение Оптиной, обязанности истинного послуш­ника и объявил мне, что принимает меня в число братства, и благословил мне дать келью в среднем этаже башни, что у ворот близ булочной лавки, окном на реку Жиздру.
     
    Быстро возвратился из рухольной келейник и принес мне послушническое одеяние. Надо было видеть, из чего состояло это одеяние! Свитка из сурового мухояра[2], поно­шенная, с несколькими заплатами, а пояс — простой бе­лый, корявый, с железной петлей для затяжки, точно черес­седельник для рабочей лошади.
     
    Отец игумен взял в руки свитку, поглядел, показал мне.
     
    — Ведь вот, брат Феодор, какая одежда-то у нас! — ска­зал он как бы с сожалением. — Плоховата, вишь, одежда-то!
    — Так что ж, батюшка? — отвечал я. — Ведь преподоб­ный-то Феодосии Печерский, когда бежал от матери, такие же носил, а не шелковые...
    — А ты разве знаешь житие преподобного?
    — Читал в Патерике.
    — Ну хорошо — так скидай сюртучок-то свой да в под­ражание преподобному и носи эту свитку.
     
    И сказавши это, отец игумен благословил и меня, и свит­ку. Оба старца помогали мне снимать сюртучок, помогли надеть и свитку; а когда меня нужно было опоясать, отец игумен взял в руки ремень, посмотрел на него и, показывая мне его, опять как бы соболезнуя, промолвил:
     
    — Вишь и пояс-то дали какой корявый!
     
    И оба, вместе с отцом Макарием, подпоясав меня, за­стегнули как должно.
     
    Я поклонился отцу игумену в ноги, и оба старца меня благословили.
     
    — Ну, теперь спасайся о Господе, — сказал мне отец игу­мен, — молись усерднее, старайся подражать жизни святых отец, будь образцом и для нас, немощных. А что тебе будет нужно, приходи ко мне и говори все небоязненно, а мы по силе возможности будем утешать и тебя, как ты утешил нас своим приходом к нам в обитель, из любви к Богу оставив своих родителей и вся, яже в мире. Господь да укрепит тебя! Иди с миром, а утром я назначу тебе послушание.
     
    Со слезами бросился я к ногам старцев, облобызал их в восторге радости, что меня приняли в обитель, и, поцело­вав затем благословляющие их руки, пошел за келейником и водворился в назначенной мне келье.
     
    Так совершилось мое первое вступление в великую Оптину пустынь.
    ___________________________________
     
    [1] Рухольный — брат, отвечающий в монастыре за рухольную (рухлядную) — место, где хранятся и чинятся одежда и обувь насельников монастыря
    [2] Мухояр (устар.)— старинная бумажная ткань с примесью шерсти или шелка.
     
     
    Из книги «Записки игумена Феодосия»
  11. OptinaRU
    Этой статьёй, всем известного русского писателя С. Нилуса, взятой, как фрагмент из его предисловия к недавно вышедшей в свет книги издательства «Оптиной Пустыни», — «Записки игумена Феодосия», — мы начинаем небольшую серию публикаций-фрагментов. Они будут содержать некоторые увлекательные, интересные современному читателю, эпизоды во многом назидательной жизни о. Феодосия (в миру Феодора Афанасьевича Попова).
     
    «В одну из поездок моих в Оптину пустынь, за беседами с богомудрыми старцами довелось мне услыхать об одном из членов этого святого братства, игумене Феодосии, скончавшемся в 1903 году и последние годы своей жизни приютившимся на покой под тихую сень скита великой духом Оптинской обители. И все, что рассказывали мне об этом старце, до того было близко моему сердцу, так трогательны были о нем еще живые воспоминания, что я невольно им заинтересовался. Богу угодно было раскрыть мне душу этого молитвенника и дать мне в руки такое со­кровище, которому равного я еще не встречал в грешном своем общении со святыми подвижниками, работающи­ми Господу в тиши современных нам православных мо­настырей.
     
    Сокровище это — автобиографические заметки в Бозе почившего игумена, которые он составил незадолго до своей праведной кончины. Со времени учреждения право­славных монастырей не было примера, чтобы кто-либо из их насельников и подвижников оставил о себе воспоми­нания, касающиеся самой интимной стороны жизни мо­нашеского духа, сохранил бы подробную историю своей души, стремящейся к Богу, своих падений и восстаний, и поведал бы о силе Божией, в его немощи совершавшей­ся и неуклонно руководившей им на пути к земному со­вершенствованию в благодати и истине и к Царству Света невечернего.
     
    Тем и драгоценны эти заметки, что они с необыкно­венно правдивой ясностью указывают нам, что и в наше время, и в ослабевшем нашем христианском духе, возмо­жен и всякому доступен, с Божией помощью, путь спасе­ния и соединения с Господом Иисусом, Который все Тот же, что был от создания человека, и останется Тем же во­веки.
     
    С необычайной живостью и с неослабевающим инте­ресом ведется эта летопись сердца почившего игумена и раскрывается история земного испытания этой христиан­ской души. С редкой правдивостью, с какой автобиограф не щадит и самого себя, повествуется им и о той мирской и монастырской обстановке, в которой трудилось его серд­це в искании Бога и Его вечной правды: как живые, вос­кресают перед читателем тени недавнего прошлого, тени тех средних русских людей, из которых одни работали над созданием храма Божьего в сердце Православной России, а другие — по слабости своей и неведению — над его раз­рушением. С редкой силой, с летописной простотой ве­дется удивительное повествование это о людях, о собы­тиях, о душе человеческой и о силе Божией, над всей их немощью совершавшейся, и сам игумен восстает перед читателем во всей яркости своего духовного облика.
     
    Уверенный в особой назидательности этих заметок по­чившего игумена как для верующего православного люда, так и для монашествующей современной братии, я разо­брал их, связал их по силе своего разумения в одно целое, не убавив и не прибавив в них ничего своего, самоизмыш­ленного, и даже по возможности сохранив слог и способ выражения мыслей самого автора. Покойный, не получив законченного образования, не мог создать и обработать цельного литературного произведения, но природное да­рование его было не из заурядных, и оно дало в его за­метках такой богатый и яркий литературный, бытовой и психологический материал, что легок был мой труд, кото­рый я теперь и предлагаю вниманию и назиданию моего дорогого читателя.
     
    В напутствии к биографии игумена Феодосия сооб­щу характерную черту прозорливости великого старца и наставника монашествующей братии Оптиной пусты­ни и всего православно верующего мира, отца Амвросия Оптинского, под чьим духовным крылом воспитывался и отец Феодосии.
     
    Жил игумен Феодосии уже на покое в скиту Оптиной пустыни и, несмотря на известную только одному Богу сте­пень своей духовной высоты, нередко подвергался иску­шению от духа уныния, столь знакомого всем, кто внимал своей духовной жизни. В одно из таких искушений прибе­гает старец игумен к старцу Амвросию и почти с отчаяни­ем плачет к нему:
     
    — Батюшка, спаси: погибаю! Свинья я, а не монах: сколько лет ношу мантию, и нет во мне ничего монашеско­го. Только и имени мне что — свинья!
     
    Улыбнулся старец своей кроткой улыбкой, положил свою руку на плечо склонившегося перед ним плачущего игумена и сказал:
     
    — Так и думай, так и думай о себе, отец игумен, до са­мой твоей смерти. А придет время — о нас с тобой, сви­ньях, еще и писать будут.
     
    Это мне рассказывал один из сотаинников жизни по­койного игумена, ныне здравствующий отшельник оптинский.
     
    Лет двадцать прошло с этих знаменательных слов бла­женного старца, и суждено было им исполниться через мои грешные руки...»
     
    Сергей Нилус
     
    Из книги «Записки игумена Феодосия»
  12. OptinaRU
    Монахиня Антонина (1869 — 1969) начала борьбу с собой в 16 лет — в монастыре. Господь выделил ей век на этот труд, причем вторая половина этого века пришлась на время советской власти, время страшных гонений. И она не только сама всю жизнь училась побеждать страсти, как заповедал ей духовный наставник, но стала опорой для многих людей в эту тяжкую годину — из ее души в мир потекли реки воды живой. У нее был прекрас­ный фундамент — полная трудов и скорбей жизнь в обители и окормление у старца оптинской школы архимандрита Нила (Кастальского).
     
    До нас дошли уникальные записи бесед матушки Антонины с отцом Нилом. Приводим фрагменты этих бесед, представляющих немалую духов­ную ценность.
     
    ... — Малодушие и уныние неизбежно для тебя. Потому что никаких вольных скорбей не не­сешь, а ведь в Царство Небесное ничто скверное не внидет. Вот и очищает тебя Милосердный Господь унынием и поношением. Монах должен поно­шение пить, как воду. Господь привлекает малодушных, посылая им утеше­ние. Затем Он отнимает его и смотрит на тебя: кто ты — верная раба Его или лукавая, которая любит Господина только тогда, когда Он ее утешает. Вот ты тогда-то покажи искреннюю любовь неподкупной невесты Его. Но и это пройдет, и опять блеснет луч утешения. Но горе тебе, если ты вознесешься враг видит, откуда ты получаешь, и старается отбить тебя от пастыря... Держись, а главное — смиряйся. Лишь потеряешь смирение и самоукорение, тогда прощай. Об том нечего скорбеть, что приходится и побранить и наказать — послушание твое такое. Только гнева не держи в сердце, а чем можешь — утешай, а кто будет упорничать, не уступать, оставь этого человека, уйди, если можно, пока гнев пройдет. И сказано: смятохся и не глаголах [Пс. 76, 5]. Лучше пускай называют святошей и ханжой.
     
    — А самолюбие-то кипит внутри...
     
    — Внутри-то пускай кипит, да наружу-тο [чтоб] не выходило. Много труда нужно, чтобы и внутри не кипело. Я когда был в Оптине, вот меня от­бранил один брат ни за что, мне так стало обидно, я и пошел к старцу о[тцу] Амвросию и говорю ему: «Вот, батюшка, как меня оскорбил такой-то брат», — и жду, что старец его обвинит. А вышло дело не так. «А ты просил у него прощения?» — говорит старец. — «Нет, батюшка». — «Так поди и проси у него прощения». — «Да я же ни в чем не виноват...» — «Иди». А самолюбие- то, как у тебя, кипит во все поры. Отворил келью — бух ему в ноги, а он мне, и сразу у него вид изменился: вместо гнева появилась братская лю­бовь, — и старец в ладоши похлопал. — «Наше взяло, врага победили!»
     
    Так- то, милое чадо, хорошее и полезное — все трудом достается. Живи проще, имей смирение, считай себя хуже всех, нигде не выделяйся, а скорей назад пяться.
     

    Елена Владимирова


     
    Фрагмент статьи «Учись побеждать страсти»
    из журнала «Монастырский вестник» № 11 (23), ноябрь 2015г.
  13. OptinaRU
    Слышу, что хвороба к тебе опять пристала, и спина болит, и внутренность не в порядке. Я уже не раз тебе писал о содержании 94-й главы блаженного Диодоха, что древних христиан враг искушал разными мучениями, а христиан настоящего времени враг искушает разными помыслами и разными недугами телесными. И блаженный Диодох советует нам в это время помнить псаломское слово: Терпя потерпех Господа и внят ми (Пс. 39: 2). И апостольское слово: егоже бо любит Господь, наказует: биет же всякаго сына, егоже приемлет (Евр. 12: 6).
     
    Есть и поговорка, которой обыкновенно в затруднительном положении утешают себя скорбящие: «Терпел Моисей, терпел Елисей, терпел Илия, потерплю и я».
     
    О себе скажу, что и мне нездоровится паче обычного. От постоянной молвы и безпрестанных толков от утра до вечера крайне уставал и чувствовал жар, и в этом положении простудился, и теперь чувствую боль во всем теле и внутри, и требуется держаться совета блаженного Диодоха относительно терпения. И блаженный Екдикт пишет: «Дом души — терпение; пища души — смирение. Когда пищи в доме не достает, тогда душа выходит вон», то есть из терпения. На словах об этом рассуждать легко, а на деле исполнять не всегда легко и не для всех. Козельский гражданин имел обычай, при случае, говорить: «Елико отстоят востоцы от запад, толико дело от слова».
     
    Благожелательно о Господе приветствую всех гусенят, беловатых и сероватых. Призывая на всех мир и благословение Божие и испрашивая ваших молитв святых и простых, какие кто может приносить о моей худости и неисправности, остаюсь с искренним благорасположением. Многогрешный иеросхимонах Амвросий.
     
    Из писем преподобного Амвросия Оптинского
  14. OptinaRU
    Многие из братии скита ходили к нему за советами или для того, чтобы найти утешение в своих скорбях, и те, которые имели к нему расположение, получали от его беседы облегчение и утешение, ибо старец был наставник мудрый. Но этим самым его обет безмолвия нарушился, а потому, желая со своей стороны исполнить сей обет, движимый Божиим призванием, он начал просить отца наместника Антония, чтобы тот благословил его удалиться в пещеры при Гефсиманском ските в затвор.
     
    Отец Антоний доложил о сем преосвященному митрополиту Филарету, который, благословив отца Александра испытывать себя, повелел ему три месяца никуда не выходить из кельи своей, с тем, чтобы по окончании этого срока доложить Его Преосвященству, как отец Александр будет себя чувствовать. С послушанием и любовью исполнил отец Александр повеленное ему, и только тогда преосвященный Филарет благословил его на полное затворничество, которое он и начал в 1862 году 23 ноября.
     
    Очевидно, преосвященный Филарет и отец наместник Антоний видели в желании отца Александра вступить в затвор Божие призвание. Иначе они никогда не благословили бы его на затвор.
     
    И сам отец Александр перед тем как решиться на затвор, немало испытывал себя и обдумывал свое решение. Об этом свидетельствуют следующие его рассказы своим ученикам.
     
    «Когда я был в Оптиной Пустыни, то там жил один иеромонах с острова Валаама, по имени Варлаам. Он нам рассказал следующее. Жил при нем на Валааме в пустыни один схимонах, а ученик его, рясофорный монах, жил в монастыре и носил ему оттуда пищу. И вот постигло этого ученика какое-то искушение, и настоятель снял с него рясофор. Очень оскорбился старец- схимонах, узнав, что ученика его так обесчестили, и сам пошел в монастырь защищать его. При этом он не надел приличного своему сану одеяния и пошел только в одном подряснике.
     
    Братия в это время собиралась идти в трапезу обедать. Заметив старца, они говорили ему: «Что же вы не в клобуке, сейчас ведь придет отец игумен?» Старец же в ответ на это стал выражать свое негодование.
     
    Доложили отцу игумену. Игумен, пришедши, подозвал старца и спросил, что ему нужно, и почему он пришел без клобука. Старец в ответ продолжал выражать свое негодование по поводу того, что его ученика так оскорбили. Игумен, видя такое неуважение к власти, сейчас же велел эконому монастырскому отправить старца для смирения на кирпичный завод делать кирпичи, что и было исполнено.
     
    После сего случая оный старец пришел в такое смирение и послушание, что, бывало, как только увидит издали еще отца игумена, бежит к нему навстречу и благодарит его за благодеяние, которое тот оказал его душе, потому что он, живя в безмолвии, не знал, какой мечтательности о себе и гордости предавался...»
     
    В пещерах в затворе отец Александр прожил три года, с 23 ноября 1862 года до 9 марта 1865 года. Пещеры оставил он не по своей воле, но был вызван из затвора властью, так как, живя в сыром пещерном воздухе, он сильно захворал...
     
    Хотя старцу не хотелось выходить из затвора, но он был покорен воле преосвященного Филарета и отца наместника Антония и по совету их перешел опять в скит, в свою прежнюю келью.
     
    Фрагмент жизнеописания иеросхимонаха Александра (Стрыгина)
    из книги «Подвижники благочестия Оптиной Пустыни»
  15. OptinaRU
    В одной из келий, при старой больничной Владимирской церкви, 24 года лежал замечательный страдалец, иеродиакон Мефодий.
     
    ... в число оптинского братства определен 12 июня 1825 года 33-х лет от роду. Здесь он был пострижен в мантию и посвящен в иеродиакона. Был первым письмоводителем обители, при начальном её устройстве о. Моисеем, прекрасно писал полууставом церковной печати, и многих обучил писать. Также проходил клиросное послушание, и был в сане иеродиакона регентом певческого хора.
     
    В 1838 г. внезапно разбитый параличом, отец Мефодий лишился употребления ног; левая половина онемела совершенно; остальная рука тоже была бессильна почти для всего, кроме возможности сотворить крестное знамение, да перебирать четки. Но особенно было дивно то, что язык его был связан для всего кроме слов «да, да, Господи помилуй», которые произносил чисто, внятно, с живостью и умилением, в ответ на все вопросы.
     
    С начала болезни заметен был в нем некоторый упадок духа, но по прошествии первых пяти лет и до конца старец с необычайным терпением и благодушием переносил свое страдальческое положение, всегда был кроток и весел как дитя, встречая и провожая посещавших его обычным: «Господи помилуй».
     
    Память имел свежую, и были ясные доказательства, что он помнил события своей жизни до болезни. Молитвенные правила вычитывал ему его келейный, и когда тот ошибался, отец Мефодий останавливал его и пальцем указывал ошибку, повторяя: «Господи помилуй! да, да».
     
    Надобно было его видеть, когда в двунадесятые праздники братия из церкви заходили поздравить его и в утешение ему, как бывшему искусному регенту и певцу, пропоют бывало тропарь и кондак праздника: он исполнялся восторга, весь ликовал, то неясными звуками вторя поющим, то громко и ясно восклицая свое «Господи помилуй», и проливал радостные слезы, так что присутствовавшим невольно сообщалось его восторженное состояние.
     
    Посещавшие страдальца получали от него великую душевную пользу; один вид его болезненного положения, переносимого с ангельским терпением, всех назидал и трогал.
     
    Архимандрит Леонид (Кавелин)
    Из книги «Подвижники благочестия Оптиной Пустыни»
  16. OptinaRU
    Павел поступает под руководство одного наставника, старца иеросхимонаха Леонида (прп. Лев Оптинский), и все то, что ему заповедует Старец, исполняет с искусством опытного послушника; если когда что преступит, в тот же день исповедью очищает совесть. Не смею более говорить о прочих его добродетелях в отношении к отцу духовному, который, несмотря на мою просьбу по смерти его, ничего не сказал, кроме того, что «велик Павел у Бога, и Господь его прославит»...
     
    Во время пребывания своего в монастыре, несмотря на свою болезнь, Павел проходил неленостно послушания, с кротостью переносил ропот братии за немощи; а всех более досаждал ему приставник огорода и погреба – человек строгий и исполнительный, требуя от него тех же трудов, как от сильных и здоровых братий, укоряя его в лености, но тот, как агнец незлобивый, или молчал, или скажет: «виноват, прости Бога ради, я немощен».
     
    Часто со слезами на глазах придет к своему духовнику и наставнику отцу Леониду, и пред ним изливает скорбь души своей, а тот в утешение ему скажет: «терпи, Павел, многими скорбьми подобает внити в Царство Небесное (Деян. 14, 22), и писано также: время сие есть обидяй да обидит, и скверный да сквернится, святый да святится (Откр. 22, 11), терпением да течем на предлежащий нам подвиг (Евр. 12, 01) и в терпении вашем стяжите души ваша (Лк. 21, 19)». И многими другими словами из Священного Писания приведет в неизглаголанную радость, давая знать, что все делается по воле Господней для испытания его усердия, к неизреченным милостям, посылаемым свыше: «и даже самая болезнь дана ти от Бога, да прославиши имя Его святое».
     
    Старец довел его до такой степени самоукорения, что однажды Павел, подходя к приобщению Святых Таин, был оскорблен служащим попом сими словами: «ты, окаянный, недостоин принять сих Даров», однако, допустил его к приобщению, и после обедни сказал ему: «я за то тебя так осудил, что не уважаешь священства, ты не поцеловал руки моей вчера при раздаче антидора».
     
    Действительно, накануне того дня Павел, приняв антидор, был оттолкнут другими, не успев поцеловать его руки, а тот был столько самолюбив, что не забыл ему напомнить при собрании всей Церкви и в такое время, когда и врагов прощают. Павел – бедный Павел заплакал, и как сам после сказывал, что в это время подумал, что, видно, Господь наказал его за какой-нибудь грех, по которому он недостоин сообщиться со Христом, и сим так умиротворил себя, что принял Святые Дары спокойно, без малейшей злобы на священника. Вот так укорил себя Павел, и, подобно мытарю, вышел из храма оправданным.
     
    Монах Порфирий (Григоров)
     
    Из книги «Подвижники благочестия Оптиной Пустыни». Жизнеописание монаха Павла (Трунова)
  17. OptinaRU
    Третий раз Господь дал мне возможность побывать в Благословенной Оптиной.
     
    Первая поездка открыла мне Святость обители и ее насельников и навсегда стала родным домом. Второе посещение было наполнено искушениями, я увидела себя в истинном свете и получила духовные уроки. А в этом сентябре я ехала в Оптину с совершенно больной и опустошенной душой, и Обитель реанимировала мою душу.
     
    Не буду вдаваться в подробности, что именно тревожило и разрушало меня, но я даже не могла радоваться тому, что наконец-то добралась до Оптиной, до такой степени мне было плохо. Лучше мне стало на литургии, после братского молебна. Обитель врачевала меня каждую минуту, не смотря на то, что я не могла собрать свои мысли воедино и начать хоть как-то молиться.
     
    После литургии пошла в Казанский храм, поклониться прп. Оптинским Старцам. Приложилась к святым мощам и подумала, что нужно найти силы на исповедь. Именно в это время (около 11 часов утра) в храм зашел иеромонах П. и начал общую исповедь. Я впервые услышала, как священник говорит с Богом, именно говорит, со слезами, покаянием, любовью и надеждой на милосердие Божие. В храме было человек 15, плакали все, в душе звучали строки из 118 псалма: «Благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим!!!» (Пс. 118, 12)
     
    Во время исповеди отец П. ответил на все мои трудные вопросы: казалось, он давно знает меня, понимает и любит. Хотелось спрятаться к батюшке под епитрахиль и долго плакать. Он посоветовал мне как можно чаще читать псалом 90 «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» и прочитал разрешительную молитву. Я отошла в уголок, села на скамью и… полились слезы покаяния. После причастия возникло ощущение выздоровления, как после тяжелой болезни, когда еле встаешь с больничной койки: кружится голова, подгибаются колени, но в душе радость – жить будешь!!!
     
    Господь буквально носил меня на руках, выполняя все мои желания…
    Я была в Оптиной всего три дня, вернее целых три дня (а по внутреннему ощущению не меньше месяца, там другой отсчет времени)!
     
    Старалась не пропускать службы, поклонилась отцу Василию, иноку Трофиму, иноку Ферапонту, была и на Крестном ходе, окунулась в источник прп. Пафнутия Боровского и Господь, по своему милосердию, в очередной раз уврачевал мою больную душу.
     
    Уезжать из благословенной Оптиной было грустно, как будто покидаешь родной дом и не знаешь, вернешься ли когда-нибудь обратно, а если вернешься, то когда? На все воля Божия! Но умиротворение и духовная радость до сих пор пребывают в моей душе.
     
    Дома с благодарностью прочитала акафист «Слава Богу за все!»
     
    «Разбитое в прах нельзя восстановить, но Ты восстанавливаешь тех, у кого истлела совесть, Ты возвращаешь прежнюю красоту душам, безнадежно потерявшим ее. С Тобой нет непоправимого. Ты весь Любовь. Ты — Творец и Восстановитель. Тебя хвалим песнью: Аллилуия!» (Кондак 10)
     
    Рассказ паломницы
  18. OptinaRU
    Много скорбей пришлось испытать преподобному Никону: "Я пришел к заключению,— писал он,— что скорбь есть ничто иное, как переживание нашего сердца, когда что-либо случается против нашего желания, нашей воли. Чтобы скорбь не давила мучительно, надо отказаться от своей воли и смириться пред Богом во всех отношениях. Бог желает нашего спасения и строит его непостижимо для нас. Предайся воле Божией, обретешь мир скорбной душе своей и сердцу" (письмо 1927 года из тюрьмы).
     
    "Как ни тяжел крест, который несет человек, но каждый из нас должен знать, что дерево, из которого сделан крест, выросло на почве его сердца".
     
    "...Каждый человек несет свой крест. Под крестом разумеются скорби, невзгоды, которые встречаются человеку на его жизненном пути. Отчего образовался крест? Да вот посмотрите на вещественный крест: он составляется из двух линий — одна идет снизу вверх, а другая пересекает ее. Так же составляется и наш жизненный крест: воля Божия тянет нас снизу вверх, от земли на небо, а наша воля становится воле Божией поперек, противится ей. Отсюда скорби, ибо в нас происходит борьба и причиняет боль сердцу.
     
    И стоит нам только во время скорби, искушения сказать: "Да будет воля Твоя, Господи", как сразу нам становится легче на сердце, мы успокаиваемся. А как только мы свою волю направили по воле Божией, то уже креста-то и не получится подобному тому, как случается и с вещественным крестом, когда обе линии направим в одну сторону..."
     
    Из книги "Оптинский патерик"
  19. OptinaRU
    Однажды маленький Коля, будучи тяжелобольным, умирал, и врачи уже не надеялись его спасти; тело мальчика начало холодеть, а подносимое к его губам зеркальце безжалостно свидетельствовало о непоправимом... И только мать продолжала слезно молиться, растирая тельце, не отступая от святителя Николая, молитвенно прося его вернуть мальчика к жизни. И Господь, по молитвам матери и святого угодника Своего, вернул его к жизни. Но к жизни не простой — к служению Богу.
     
    В монастырь Николай и его младший брат Иван поступили несколько необычным порядком. В то время, как Иван рвался туда, сильно тяготясь пребыванием в миру (в 17 лет), не желая и думать о семейной жизни, влекомый в монастырь по юношескому максимализму, Николай сделал этот шаг более спокойно, как бы не по своему желанию, но ведомый Господом, легко последуя Его святой воле. Он даже на вид как бы и не принимал участия в этом выборе, предоставив его Господу. Нужно отметить, что и сам монастырь не был выбран самочинно, а выпал по жребию: братья разрезали на полоски список Российских монастырей, вырванный из справочника, и, помолившись, вытянули Оптину, о существовании которой до того времени ничего не знали. Затем владыка Трифон (Туркестанов), сам некогда подвизавшийся в этой святой обители, благословил их попробовать пожить в Оптинском монастыре.
     
    Когда Николая уже приняли в скит, разговор его со старцем Варсонофием был таков: «...Батюшка начал говорить о принятии нас. Иванушка только этого и ждал. А что же мне?
     
    — Как вы, Николай Митрофанович?
    — Я не знаю, батюшка, как вы скажете, есть ли смысл поступать мне в скит или подождать до времени, ибо вы прежде говорили, что придет время.
    — Конечно, есть. Поступайте.
    — Хорошо».
     
    И уже через год (!), 30 января 1909 года, старец впервые назвал его, 20-летнего юношу, своим сотаинником!
     
    24 мая 1915 года инок Николай был пострижен в мантию с наречением имени Никон, а 3 ноября 1917 года рукоположен в сан иеромонаха.
     
    На долю преподобного Никона выпало перенести закрытие Оптинского скита и самого монастыря, постепенное изгнание оттуда всей братии, два ареста и, наконец, ссылку на далекий Север (3 года и 5 месяцев, а вместе с тюремными заключениями — 4 года и 4 месяца). Он разделил судьбу страны, судьбу своего народа, горячо любимого им, истинным сыном Православной Церкви.
     
    Подвиг старчества он принял на себя тоже за послушание, как это и было заведено в Оптине. Архимандрит Исаакий II, последний настоятель обители, вынужденно покидая ее, сказал: «Отец Никон! Мы уходим, а ты останься. Благословляю тебе служить и принимать на исповедь».
     
    Вторично его арестовали 1/14 апреля 1927 года, в день памяти преподобного Варсонофия Оптинского, и сослали в Архангельскую область. Три года провел преподобный Никон в лагере «Кемперпункт“. В ссылке он вел обширную переписку как с чадами, так и с некоторыми оптинскими отцами. Чад он всячески утешал, поддерживал и укреплял духовно, ни минуты не поддаваясь ни унынию, ни духовному расслаблению, грозившим в нелегких условиях ссылки. Вот строки из его писем духовным чадам, написанные из тюрьмы и из ссылки:
     
    “Христос посреде нас! Волею Божиею нам, чада мои, должно разлучиться. Так судил Господь. Покорно и смиренно примем эту волю Божию. Если кто желает, чтобы постигшая нас скорбь была ему на пользу, тот должен винить в ней самого себя, и больше никого. Каждый должен думать, что страдает за свои грехи. Так думающий и смиренно терпящий получит милость Божию. Кто будет винить кого-либо другого, и потому немирствовать немирствовать на него, тот выкажет этим свое неверие Богу, и сам до себя не будет допускать милости Божией. Пусть совесть каждого скажет ему самому, есть у него грехи или нет. Если есть, то пусть только себя и винит, и молчит, не осуждая и не укоряя других. Таков закон духовный. Любовь к Господу, и в Господе ко мне грешному, выразите общею любовию и миром между собою...»
     
    3/16 августа 1930 года преподобного Никона «переместили» из Архангельска в город Пинегу. Больной, он долго скитался в поисках жилья, пока не договорился с жительницей села Воспола. Кроме высокой платы, она требовала, чтобы батюшка, как батрак, выполнял все тяжелые физические работы. После кровоизлияния в венах ноги, сопровождавшегося повышением температуры до 40 градусов, состояние здоровья преподобного Никона ухудшалось с каждым днем, к тому же он недоедал. Однажды от непосильного труда он не смог встать. И тогда хозяйка стала гнать его из дому. Отец Петр (Драчев), тоже ссыльный оптинец, перевез умирающего к себе в соседнюю деревню и там ухаживал за ним. Физические страдания не омрачили духа верного раба Божия; погруженный в молитву, он сиял неземной радостью и светом.
     
    В последние месяцы своей болезни он почти ежедневно причащался Святых Христовых Таин. В самый день его блаженной кончины он причастился, прослушал канон на исход души. Лицо почившего было необыкновенно белое, светлое, улыбающееся чему-то радостно.
     
    Скончался преподобный Никон Оптинский исповедник 25 июня /8 июля 1931 года от туберкулеза легких и сподобившись мирной христианской кончины.
     
    Преподобноисповедниче наш отче Никоне, моли Бога о нас.
     
    Из книги «Оптинский патерик»
  20. OptinaRU
    Великую нестяжательность, поражавшую в о. Моисее, развил он в себе смолоду.
     
    «Когда я был в Сарове, — промолвился он однажды, — присматривался я к тому, как кто живет и что имеет, и сказал себе: умру с голоду, но никогда в жизни ничего не буду иметь. Вот, и хожу всю жизнь с сумою».
     
    Как говорил келейник о. Моисея, он был «большой гонитель на деньги», а богат был, как сам выражался, только нищетою.
     
    Когда, по кончине о. Моисея, открыли ящик, где он держал деньги, нашли один гривенник, застрявший между дном и стенкою.
     
    — Верно батюшка не заметил его, — сказал его брат, о. Антоний, — а то он бы непременно и его истратил.
     
    Вообще нищелюбие о. Моисея не знало пределов. Он покупал иногда за высшую, чем просили, цену вовсе ненужные вещи только для того, чтоб помочь нуждающемуся продавцу, покупал гнилые припасы, сам и употребляя их в пищу, держал на жалованьи сирот, одних для отпугивания ворон, других для ловли кротов.
     
    Из книги Е.Поселянина «Русские подвижники XIX века»
  21. OptinaRU
    Дождалась. Вновь (во второй раз) я ехала в лучшее место на земле – в Оптину Пустынь. Со времени первой поездки прошло чуть больше года. В апреле 2013-го, Великим постом, после долгожданной встречи с Оптиной и недельного там пребывания, я уже точно знала, куда поеду, если будет на то воля Божья и получится отделить от отпуска и от повседневной суетливой жизни еще одну драгоценную недельку времени. И я уже знала, что никакие заморские страны и пляжи не сравнятся с тихим шумом стройных сосен козельских лесов, с глубоким и мудрым колокольным звоном монастыря, с тихим и приветливым взглядом насельников… Кто хоть раз побывал в этом святом месте, тот рано или поздно, но возвращается сюда снова и снова.
     
    Как и в прошлом году, куплены билеты на поезд Брест-Караганда (вот уж милость Господня, что он есть!). С замиранием сердца выжидала последние недели до поездки и считала дни до встречи с благословенным местом. Ехала, как и в прошлый раз, одна, вооружившись священническим благословением на поездку и ежедневным чтением акафистов батюшке Амвросию и преп. Старцам. Именно по их молитвам (я ощущала это все время) сутки в пути и туда, и обратно – как на ковре-самолете.
     
    «И вот я вновь у белых стен твоих стою…» Милая моя Оптина, дорогие моему сердцу преп. Старцы, батюшка Амвросий, новомученики Оптинские, иером. Василий, инок Трофим и инок Ферапонт, все, все, кто жил и живет сейчас в этом благословенном месте… Низкий Вам поклон! Оптина встретила меня ярким майским утренним солнцем, сверкающими куполами храмов, уже белыми парашютиками одуванчиков и… невероятным количеством майских жуков. Было ощущение, что я приехала не просто в монастырь, я приехала домой, что меня здесь ждут, что мне здесь рады. Оптина Пустынь встретила меня как родную.
     
    Встречи-встречи… Многократные и мимолетные, сокровенные и открытые, тихие и громкие, долгожданные и неожиданные, понятные сразу и осмысленные только впоследствии… Вся моя поездка, в частности, состоящая из таких вот самых разнообразных встреч, в общем-то, приводит к одной встрече – с самим собой. А встретившись с самим собой, ты получишь подарок – новую Встречу, которая у каждого человека своя, неповторимая, особенная и глубоко сокровенная.
     
    В первый же день своего пребывания я была обогрета заботой и вниманием сестричек. Друзья – это огромное утешение, тоже подаренное Оптиной. Особенно утешительно, когда год не виделся и так ждал встречи или если не виделся вовсе, а тут такая неожиданность! И Оптина дарит эту радость. Прогулки на сказочное озеро (такое ощущение, что все сказки и фильмы моего детства снимались именно тут), на ближний и дальний источники Св. Серафима Саровского, источник Св. Параскевы Пятницы…Не будь сестричек-поводырей, может, я никогда бы и не узнала об этих, спрятавшихся в лесу, маленьких секретах Оптиной. Кудрявые дубы и стройные сосны, причудливые летние тени и запах разогретой смолы, немаленькие и очень настойчивые комары (как у нас на Полесье) и своеобразные «песни» дятлов – все это сопровождалось теплом общения с друзьями и щедрым майским солнцем.
     
    Неизгладимые впечатления и от источника преп. Пафнутия Боровского. В прошлом году я попала в Оптину в самый разлив Жиздры, купель была наполовину затоплена, издалека виднелась только крыша, поэтому тогда, весной, окунуться не пришлось. А сейчас, в палящий зной, это был настоящий оптинский подарок. Немного боязно, конечно, но, главное, – не раздумывать, а с верой, молитвой и радостью, не дыша, решиться на этот шаг … Дальше характерный для таких моментов троекратный всплеск воды … и – мир стал другим. Я окуналась почти каждый день и по несколько раз. То ли от жадности (когда я еще приеду в Оптину?), то ли от жары (вода святого источника не только здорово бодрит, но и невероятно «проясняет» мысли), то ли от того, что сам источник Св. Пафнутия Боровского манит-манит-манит тебя…
     
    Оптинские службы особенные. Только ради оптинского пения уже стоит приехать в Оптину. Так нигде больше не поют. Ки-ри-е Э-ле-е-ей-сон… Здесь все слова излишни, поэтому лучше один раз услышать. И уже навсегда останется в тебе эта оптинская красота. Мне посчастливилось еще услышать радостное оптинское «Христос Воскресе!» и увидеть воочию, что из себя представляют легендарные «веселые ножки», а потом радоваться со всеми в праздник Вознесения…
     
    Приехав на неделю, я решила как можно больше надышаться оптинским монастырским воздухом и не пропускать Литургий, молебнов, панихид… (Я же не спать приехала сюда, – думала я). Сначала это удавалось легко: 4.40 – подъем (а по нашему белорусскому времени это 3.40) Но ты с радостью топаешь в храм, наблюдая, как расстилается необыкновенный оптинский туман (в Оптиной, оказывается, хороши не только закаты, тут неповоторимы и туманы!), братский молебен у мощей батюшки Амвросия, часы, Литургия, панихида, вторая Литургия, панихида, молебен батюшке Амвросию, молебен преподобным Старцам, вечернее богослужение, Крестный ход… К концу моего недельного пребывания такое мое «подвижничество» мне давалось уже с трудом. И однажды, выйдя на улицу из Казанского храма и присев на крылечке, я неожиданно вздремнула на минут 10-15. )) Проснувшись, я почувствовала себя настоящей весенней птичкой и подумала: вот уж точно, я же не спать приехала сюда, однако, как же невероятно хорошо спится на ступеньках Казанского храма!
     
    В прошлом году на послушании мне выпала честь мыть полы храме. И очень хотелось поучаствовать в этом деле вновь. Стоит ли дальше говорить (не секрет, что в Оптиной все, о чем только не подумаешь, все исполняется), что, конечно же, я мыла полы в Храме Владимирской иконы Божией Матери. А в эту поездку повезло еще больше – в храме Казанской иконы Божией Матери впервые в жизни чистила подсвечники. Кому-то, кто с подобными послушаниями знаком близко, может быть, – ничего особенного. Но, нам, паломникам, примчавшимся издалека и на короткое время, любой труд в монастыре, а тем более в храме – предел мечтаний.
     
    А однажды налетела грусть-тоска, и никак справиться с ней не могла. «Господи, помоги, так тяжело, сама справиться не могу. Батюшка Трофим, помолись за меня». И пошла на вечернюю службу, встала в очередь подать записочку, незнакомый о. N внимательно на меня посмотрел (видимо, вид мой был совсем печален), протянул мне сдачу бумажными деньгами, а 3 копейки держит в руках. Вдруг неожиданно для меня подбрасывает эти три копейки вверх, и мне ничего не остается, как так же быстро подставить ладошки, чтобы копейки, падая, не загремели на весь храм. Я успела подхватить их, о. N здорово так улыбнулся, а мне так радостно на душе стало! Куда подевалась моя тоска? Потом мне дали еще помянник, и на кроткое «Не поможете ли?» я с радостью согласилась. Чувствуя свою причастность к такому важному оптинскому делу, с невероятным старанием поминала имена совершенно незнакомых мне людей.
     
    Но вот что важно: из-за таких вот маленьких и совсем недорогих (но бесценных!!!) подарков, как, к примеру, улыбка совершенно незнакомого мне о. N, жизнь расцветает красками... Собирая вещи, я думала, почему же меня так тянет в Оптину? У меня нет тут духовника, да и от Беларуси Оптина далековато, а меня манит сюда, как манит пчелу прекрасный медовый цветок. Теперь понимаю. Потому что я вижу в глазах насельников – радость и свет, я слышу радостное «Воистину Воскресе Христос!» на свое приветствие, я чувствую искреннее участие к себе в беседе с батюшкой, ощущаю его боль и переживание за меня, во многом бестолковую. И главное, я вижу и чувствую в Оптиной другую Радость (именно с большой буквы). Не беззаботную, мирскую, обусловленную удобством, достатком и успехом, не безудержное веселье, а именно РАДОСТЬ, ту, которая является наполнением Православной Церкви, которая показывает, что у нас в Церкви есть жизнь. Именно этой радости так нам не хватает тут, в шумном круговороте, и потому мы едем и едем в Оптину Пустынь, чтобы унести в себе тот отблеск вечности, которую каждый из нас ощущает на благословенной Оптинской земле.
     
    В этот раз я не рассказывала о каких-то частных моментах моего пребывания в Оптиной, хотя, конечно же, больших и маленьких чудес было очень много… И об этом можно бы говорить бесконечно. Просто хочется подольше в себе беречь свою Оптину. Да и самое главное чудо заключается в следующем: «Всё горькое в сердце, все больное, с чем пришел сюда человек, он оставлял за этим святым порогом и переступал за него с сердцем чистым, открытым, готовым для добра и любви, полным доверия и умиротворения». В.Н. Сахаров.
     
    Низкий поклон, дорогая Оптина Пустынь!!!
    Слава Тебе, Господи!!!
     
    Рассказ паломницы
  22. OptinaRU
    Сын Божий сходил с небес для спасения грешных и многого от нас не требует, а только искреннего покаяния, как Сам глаголет во Святом Евангелии: не приидох бо призвати праведники, но грешники на покаяние (Мф. 9: 13). И паки: радость будет на небеси о единем грешнице кающемся, нежели о девятидесятых и девяти праведник, иже не требуют покаяния (Лк. 15: 7).
     
    Никакая добродетель так не приятна Богу как смирение. А смиряться удобнее неисправному подвижнику, нежели строгому и исправному, чему ясный пример мытаря и фарисея. Правда, что не все строгие подвижники подражают фарисею. Благоразумные из них и смиренные занимают у Бога первое место; а уже позади их стоят слабые, кающиеся и смиряющиеся. Но обносится мудрое слово: хоть сзади, да в том же стаде, о котором Пастыреначальник и Спас душ наших глаголет: Не бойся, малое стадо: яко благоизволи Отец ваш (Небесный) дати вам Царство (Лк. 12: 32).
     
    Как слабые, так и строгие подвижники всегда должны испытывать себя тщательно, есть ли в нас залог истинного смирения. Святой Иоанн Лествичник пишет: «иное есть возноситься, иное — не возноситься, а иное — смиряться. Первый судит весь день; второй, хотя не судит, но и себя не осуждает; третий, будучи не осужден, всегда сам себя осуждает». Слова Лествичника ясно показывают, что если мы дозволяем себе судить других, то настоящего смирения в нас нет. Залог истинного смирения обозначается самоуничижением и самоукорением, без которого, по слову святого аввы Дорофея, трудно устоять человеку на пути благочестия.
     
    Из писем прп. Амвросия Оптинского
  23. OptinaRU
    Ты пишешь: у тебя зародилось желание — возвратиться «во объятия Отча». Но по моему рассуждению, [это] требует иных, более благоприятных условий и места. Ведь важно, родная, не то, во что наше бренное тело окутают, кладя его в гроб, в могилу, а то, в какие христианские, а паче иноческие, добродетели облечена будет наша душа для явления пред Лице Судии и Бога. Эту святую истину, я думаю, ты и сама знаешь. Я только отечески напоминаю её тебе. А ты мысленно обозри подвиги не только древних святых отец (из коих некие сияли аки солнце в житии своем и подвигах иноческих), но даже нам известных, наших почти современников. О, как мы далеко и ничтожны в сравнении с ними! От них же первый есмь аз!.. Чадо! Ты пишешь [о] желании «дерзать на большее». А я, грешный, оплакиваю свое недостойное предстояние у Святого Престола и жалею, что я не послушник — и только. Не благоприличнее ли и спасительнее будет нам с тобою умалитися — смириться! Смывая покаянной слезой греховные пятна на тех святых одеждах, которых мы удостоены по неизреченной милости Божией. А сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит! Но дарует милостию Своею спасение...
     
    Вот, родная, мое убогое мнение и скудный ответ на твой вопрос. Остальное — настоящее решение предоставляю благодати Божией чрез нынешнего твоего духовного отца досточтимого старца батюшку Мелетия. Его решение — воля Божия (речь, по-видимому, идет о принятии схимы).Ты спрашиваешь, како здравствую, како духовно чувствую, т. е. не скорблю, не жалею. Чадо! Тот, кто во дни своей весны оставил земная и чаях Бога, спасающего его от малодушия и бури (бури страстей, вздымаемых скорогибнущими прелестями мира сего),— и сего бегая, водворихся в пустыни... Тот, кто во оной святой пус­тыни, как никогда и нигде, не искал себе чинов и славы суетной, а токмо тишины, мира и спасе­ния,... тот, если милостию Божией нечто и полу­чает — и паки тою же волею Божией теряет, жа­леть, а тем паче скорбеть — не может.
     
    Неужели аз, безумный, окаянный, ничтожнейший прах, дерзну просить от Господа к себе большего внимания, чем заслуживал того вселенский вития, украшение Церкви Христовой, её слава — св. Иоанн Златоустый, окончивший дни свои в изгнании? Да не будет!.. Но своё пребывание под спудом, своё уничижение и скорби не променяю ни на какие суетные радости, а свою умиленную, покаянную и радостную слезу — ни на какие чины, славу и сокровища мира сего. Но пою, славлю и благодарю за всё Бога моего, взывая купно со св. мучеником Евстратием: телесныя бо страдания, Спасе, суть веселие рабом Твоим!.. (Его молитвы в конце полунощницы.)
     
    Грешный Рафаил.
     
    Из писем преподобноисповедника Рафаила (Шейченко)
  24. OptinaRU
    Однажды в Оптиной случился весьма убыточный пожар в гостинице. О. Моисей, зная, что все меры приняты, смотрел спокойно на огонь, который был потушен, когда против него стали с Казанскою иконою.
     
    Всегда молчаливый, особенно скрытен был о. Моисей, если кто пытался расспрашивать о его жизни и внутреннем его делании. Тут ничего нельзя было от него узнать. Когда кто говорил о. Моисею о его заслугах, он недоверчиво улыбался.
     
    Однажды посетил Оптину один архиерей — и, осмотрев скит, спросил о. Моисея, кто это устроил. О. Моисей уклончиво ответил, что это устроилось постепенно на здешнем месте.
     
    — Я и сам вижу, что на здешнем, но кто именно построил?
    — Настоятель с братиею.
    — Говорят, что вы все это устроили.
    — Я тоже при этом находился…
     
    После таких ответов гость уже более не допытывался.
    Говорил о. Моисей медленно, взвешивая каждое слово, и, слушая других творил молитву Иисусову, перебирая четки.
     
    Из книги Е.Поселянина «Русские подвижники XIX века»
×
×
  • Create New...