Вечно в пути (Светлана)

Как принятие скорби может превратить широкий путь, ведущий к смерти, в узкий, ведущий к жизни «Входите тесными вратами, потому что широки́ врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны́ врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». (Мф. 7:13-14). Есть книга апостолького века «Дидахе». Она вся построена на противопоставлении двух путей. У Баженного Августина есть книга «Два града». У многих святых отцов есть противопоставление царства мира сего и Царства Божия. Сыны свети и сыны тьмы. Сыны гнева, сыны благословения. То есть, мир, он, на самом деле, очень четко разделяется. В Книг Притч есть замечательный образ: в восьмой глав книги говорится о женщине, которая есть премудрость, «премудрость встает на распутьях путей, на площадях возвышает голос: «Кто жаждет премудрости, иди ко мне». Там есть замечательные слова: «Когда еще не были сотворены начальные былинки Вселенной я уже была с Богом, искони с Ним, Он родил меня прежде, чем появился мир». Такие прообразы, ясно, что это Сын Божий. Заканчивается этот большой отрывок уже в девятой главе известным пророчеством: «Премудрость создала себе дом и утвердила столпов седьмь и приготовила трапезу. Всякий, кто ищет жизни, приходи и вкушай эту трапезу». О воплощении Премудрости, о воплощении Сына Божия. Но в этом же отрывке, в этом же пространстве проповеди премудрости на площадях города есть свидетельство о некой женщине. Женщина шумная, глупая, ничего не знающая тоже сидит на площадях и тоже зовет, тоже кличет. И многие приходят к ней, она говорит: «Приходи, приходи ко мне, потому что краденые воды сладки». И заканчивается небольшой отрывок про нее: «Все приходящие к ней обретают смерть, ибо она нисходит в мрачные преисподнии земли». То есть, получается такой образ: две женщины идут по миру, по площадям и улицам мира. Одна называется премудростью, другая называется глупостью, женщиной глупой и ничего не стоящей. Каждая зазывает к себе, и каждая приготовила пищу, и каждая этой пищей питает. Кто приходит в дом Премудрости – в церковь – тот питается Евхаристией, тот питается Хлебом Жизни и живет. Кто приходит в дом этой глупой женщины, тот обретает смерть. То есть все это образы Священного Писания, и потом даже за пределами Священного Писания, которые показывают, что, на самом деле середины никакой нет, половины нет. Есть два пути, два состояния, и между ними есть абсолютно четкий водораздел. Пока люди живут вот здесь, этого не видно. Никто не может сказать, кто есть кто. Помните притчу евангелькую: Сын человеческий посадил семя. Потом пришел враг человека и тоже посадил семя. И вот взошли плевелы и пшеница. И ангелы приходят, говорят Господину: «Давай мы выполим плевелы». Что Он им говорит: «Оставьте до времени, вы не знаете, вы можете вместе с плевелом выдернуть и пшеницу». То есть, даже ангел Господень не знает, кто есть кто. То есть, по виду пшеница, а на самом деле плевела. Вреде, по виду плевела, а на самом деле пшеница. Разбойник, до того, как он был повешен на кресте, очевидно, плевела. На кресте оказалось: нет – пшеница. Апостол ходил со Христом, творил чудеса, бесов изгонял, больных исцелял, все думали: «О, пшеница». Оказалось: нет – плевела. Иуда. И так все время. То есть, даже ангелы не знают, кто есть кто на самом деле. И поэтому у нас создается иллюзия, что есть люди, которые вообще-то неплохие люди, они хорошие люди, и поэтому, наверное, они спасутся. Да и этот, в принципе человек неплохой. Ну да, алкаш, семью бросил и все такое прочее, но вот он собак-то ведь жалел. Всех собачек в округе жалел, и всегда делился с ними последним куском. Может, и он тоже спасется. Может. Но пока это не понятно. А когда придет последний суд, то не будет промежуточной станции. Все будет предельно ясно и конкретно. Это в нашем состоянии мы не можем понять, что за человек, каким путем он идет. Но в свете суда Божьего будет все предельно конкретно. Там не будет: либо спасется, либо не спасется. Там будет все конкретно ясно в свете правды Божьей, что представляет собой человек. И для того, чтобы нам не прогадать, чтобы нам не оказаться в стороне тех, которые обречены в огнь вечный, нам нужно найти путь, который ведет в жизнь вечную. Потому что сказано, что: «тесны врата, узок путь, ведущий в жизнь, и немногие находят их». Значит, этот путь и эти врата надо найти. Нам говорят: ищите, и найдете. Но каковы признаки этого пути? Тесный он путь. Теснота, она есть некий показатель, некое качество пути, показывающее, что очень вероятно, весьма возможно, что мы идем правильным путем. Гарантировать ничего нельзя, но очень возможно, что этот путь тесный. Поэтому говорят, что путь тесный – это, как правило, и путь крестный. Потому что это путь скорбей, это путь, по которому человек должен что-то потерпеть. «В терпении вашем спасайте души ваши». Ну и где нам найти этот путь? Ну, очевидно, надо всем уйти в монастырь, только там труднее всего. Или поехать, например, в леса. Там уж точно тесно будет. Или, например, наложить на себя какие-нибудь изматываюшие посты. Там так тесно-то будет, например, только на хлебе и воде жить. Тесно же будет. Значит, это путь Божий, путь, ведущий в жизнь вечную. Многие так думают, и многие всегда так думали, что если я на себя налагаю добровольно какие-то скорби, то это и есть самый правильный путь, потому что он узкий, я должен заставить себя страдать. Чем больше я буду страдать, тем более узкий будет путь. И если эти люди встречаются с человеком, который, например, зимой шубу носит, соболью, например, и норковую: «Вырядилась, на службу в норковой шубе. Ишь, ты, христианка нашлась. А еще и украшения напялила, ах. Иоанн Златоуст что говорил: никаких украшений чтобы не было, а она еще и серьги, и золото, и браслет, и кольца на каждом пальце. Еще и христианка называется – ужас. Как только живут такие люди, ай, как и смеют себя христианами называть». Думаем мы. Потому что, очевидно же, что это широкий путь. А мы идем узким: золота у нас нету, семьи нет, квартиры нет, ничего нет – мы пребываем в тесноте Христа ради. Ну, по крайней мере, нам это так кажется. Потом мы встречаем человека, который на машине ездит, причем, почему-то, не на «Запорожце», а все ему какие-то исключительные машины подавай. Ну, очевидно, что человек не идет узким путем. Тот квартиру покупает трехкомнатную, а то и четырехкомнатную, а то еще и коттедж решил строить. Где ж тут тесный-то путь! То есть, испокон веку, и для русского русского восприятия духовной жизни всегда был характерен этот перегиб, что христианство именно там, где человеку тяжело живется. Но апостол Павел категорически запретил так думать… Некоторые говорят, что чем хуже, тем лучше. В этом, мол, учение Христа. С этой точки зрения все плохо. Эта столовая - плохо, занавески – плохо, одежда, если она в магазине куплена – плохо, нужно на свалке брать. Храмы – плохо, потому что сколько денег они стоят. Купола – плохо, кресты – плохо, алтарь – плохо, иконы – плохо, потому что, так или иначе, это все связано с каким-то эстетическим вкусом, с каким-то комфортом, с денежным содержанием. А по мысли такого зилотства, такой неразумной ревности, человек должен отвергнуть все. И, конечно, бывали такие люди, которые так и делали, их называли Христа ради юродивые. Но были люди, которые, по благодати, были Христа ради юродивые, но были люди, в которых было много дури, много самочиния, много самомнения, много высокомерия. И по этой причине оказалось, что ненавидеть все культурное, все мягкое, весь цивилизационный наш антураж тоже можно. Можно ненавидеть по самомнению, а можно по любви ко Христу. И часто люди не могут разобраться, где одно, а где другое. И вот, для того, чтобы в этом разобраться: главная узость христианского пути - это не отношение к культуре, не отношение к комфорту, не отношение к изобилию своего стола, а отношение к послушанию. К послушанию. Потому что Христос одежду носил…за ним ходили женщины, которые служили Ему своим имением, все материальные вопросы Его решали. Он Сам ел с мытарями и грешниками, пил с ними вино. Ни от чего, что подавали на стол, он не отказывался. Да, дома своего у Него не было, потому что он и ни к чему был для решения той задачи, ради которой Он пришел. Даже Христос таков был. А если мы начнем перебирать образы святых, то мы найдем образы совершенно разных святых: и таких, ничего не имеющих, как, скажем, Симеон Верхотурский или Серафим Саровский, и людей, вполне себе имеющих, как император Николай Второй или святой благоверный князь Александр Невский, или преподобный Арсений Великий. Люди совершенно разные бывают. Дело [спасения] проходит не в отношении к тем вещам, которые есть в мире, иначе бы нам вообще надо было от всего в мире отвернуться. Но Церковь не отворачивается от всего в мире, она преображает все, что есть в мире на служение Христу и на благо человека. А сама суть узкого пути – это послушание. Только послушание является осуществлением узкого пути. В первую очередь послушание Богу. Поэтому посмотрите Все дальнейшее после этих двух глав [Евангелия], все дальнейшее, чем заканчивается седьмая глава – это все свидетельство о том, что человек может быть непослушен Богу, а может быть послушен. И все остальное не имеет смысла. Важно только, послушен он Богу или нет. «Берегитесь лжепророков». Они приходят к вам, вроде, нравится их проповедь, но она может быть не по воле Божьей. Допустим, плоды, которые надо приносить, они приносятся только по послушанию Христу. «Не всякий говорящий мне: «Господи, Господи!», а исполняющий волю Отца Моего Небесного», тот войдет в Царство Божье. То есть, везде постоянно говорится о том, что главный признак узости пути – это послушание. Как же нам найти путь послушания? Хорошо, если есть духовник, которого вы решили слушаться, это великое приобретение, но что делать остальным людям, как им жить? И, вот, получается такая удивительная вещь: вот у человека болеет мама. Что это такое? Скорбь, да. Это обстоятельство, посланное мне Богом, данное мне Богом. Для того, чтобы я научился смирению, терпению и любви. Бог поставил меня в такие условия, в которых я должен эти качества стяжать, заботясь о маме. Если я буду заботиться по воле Божьей так, как Он этого хочет, то это изменит и мою душу, и душу мамы. Если я буду делать это по своей воле, не так, то это не изменит ничью душу. Но, главное, одно и то же обстоятельство - больная мама – может стать источником моих многочисленных потрясений, потому что я никак не могу это принять, потому что это влияет на мое общение с семьей, на мое общение с работой, на мое общение с чем угодно: с друзьями, с отпуском, с зарплатой – то есть, это проблема, которая требует моего внимания. Я не могу эту проблему решить, и поэтому хожу постоянно унылый, грустный, подавленный, в депрессии, и не знаю, и ничего не знаю, как делать. И бросить не могу, и, в глубине души, думаю, скорее бы весь этот кошмар кончился. Он кончится, никто не живет вечно. Но Бог медлит для того, чтобы этот кошмар кончился, чтобы ты принял это как послушание от Бога и нес его как послушание. Тогда оно изменит и тебя, и маму. А может просто тебя измучить без всякого смысла, без всякой пользы для тебя – просто измучить. И ты так умрешь, в постоянном ропоте на свою несчастную жизнь. Что изменилось? Обстоятельство объективно существует – больная мама. Что меняется? Мое отношение к этому обстоятельству. И от этого меняется: узкий путь или широкий путь. Мое отношение к этому обстоятельству. Сама по себе больная мама – не узкий путь. Она просто больная мама. Она просто обстоятельство. Но я всю жизнь мечтаю, вот, мне, допустим 45 лет, у меня, наконец, какой-то достаток образовался, я чего-то начал зарабатывать, я хочу в отпуск, а не могу, я хочу покататься на сноуборде, а возможности нет, я хочу с детьми поехать на природу, а у меня нет такой возможности. У меня такие планы, я хочу то и другое, а больная мама связала меня по рукам и ногам, и я ничего сделать не могу. Я, конечно, терплю это, но это широкий путь. Потому что я хочу идти по широкому пути, а Бог меня призывает на узкий. А на узкий я идти не хочу. Я не вполне иду широким путем, потому что не наслаждаюсь, но я хочу наслаждаться. И это широкий путь, потому что я хочу брать от жизни все. И Бог попускает такие обстоятельства, чтобы мы на своем широком пути-то и остановились. Он ставит шлангбаумы и говорит: «Стой, ты не туда идешь. Это для тебя окончится плохо, это широкий путь. Вот, я тебе посылаю узость. Перебеги по этому шлангбауму на узкий путь, прими это как Мое благословение». Да, ничего не изменится, и тот и другой ухаживают за мамой. Но тот, который внутренне негодует, унылый и ропотник, он, на самом деле, так и остался на широком пути. И пойдет по нему, как мама, наконец-то, с его точки зрения, умрет. А, если он примет этот узкий путь, то он пойдет этим узким путем дальше, и поймет, что забота о маме, принятие этого как послушания от Бога изменит все его сердце. И он встанет по-настоящему на этот путь, и даже тогда, когда мама не умрет, а просто уйдет, почиет в Бозе, оставив ему свое благословение, он поймет, что, на самом деле, все в жизни было неправильно, что он всю жизнь жил не так. И он изменит свою жизнь, посвятив себя Богу или семье, или какому-то служению, но он пойдет дальше узким путем, и всю жизнь будет благословлять Бога за то, что его вовремя на узком пути остановили. То есть, все зависит от отношения. Маленькая пенсия, что это такое? Маленькая пенсия – это обстоятельство, посланное мне Богом. Если я принимаю его как послушание от Бога, то терпеливо его несу. Постепенно ограничиваю способы своего потребления, т.е. потребности свои, и надеюсь на Бога, который питает, в том числе, и людей, сидящих на улице. И, если хорошо воспитал своих детей, то они меня не оставят. Если воспитал плохо – то это мое покаяние за то, что я плохо воспитал своих детей, и они, не почитая своих родителей, вряд ли обретут мир с Богом, придется много страдать. И виноват в этом я. Я плохо воспитывал. И тогда моя скудость и моя тяжесть, она станет путем покаяния, при котором я, молясь сначала об очищении своего греха, что я не научил их жить, как должно, по человечески, превратится, в конце концов, в молитву за моих детей, которая будет услышана на старости моих лет. И таких опытов, образов немало было. Мы может вспомнить практику древних русских святых, когда человек, достигая по-нашему говоря, пенсионного возраста, просто оставлял все и уходил в монастырь. Чтобы там, отказавшись от всего, просто примириться, посвятить [жизнь] главному – примириться с Богом. И тогда эта пенсия может стать путем к Богу. А могу всю жизнь роптать, завидуя, ревнуя, ропща, обвиняя кого угодно, что мне не повезло с пенсией – все это будет широким путем. Хотя возможности потратить пенсию что у того, что у другого одинаковы. Но тот, кто принимает это, как послушание от Бога, идет путем, ведущим в жизнь. А тот, который живет на точно такую же пенсию, идет путем, ведущем в смерть. Не сам по себе фактор какой-то, а именно мое отношение к этому обстоятельству определяет, каким путем я иду: узким путем в жизнь, или широким путем в смерть. Важно именно не качество дороги, не количество комнат, детей, болячек, денег, важно мое отношение к этому. Я это принимаю как послушание от Бога, и несу как послушание от Бога, тогда это ведет меня в жизнь. Или я не принимаю это, спорю с этим, борюсь с этим, и тогда это ведет меня к смерти. И этим принципиально отличаются все люди на земле. Все страдают. У любого человека есть скорби. Но спасают только те скорби, и того человека, который принимает (их) как послушание от Бога и несет их как послушание от Бога, пытаясь из этого всего извлечь то зерно, ту пользу, которую заложил в это обстоятельство Бог. И это очень хорошо видно в церковном собрании, где собраны самые разные люди, с самыми разными проблемами, но один относится к этому как послушанию от Бога, а другой – как к проклятию, и не знает, как от него избавиться, поэтому вся жизнь превращается в сплошной ропот, и ему тяжело быть в церкви. А надо принять, даже как болезнь. Болезнь принять как послушание от Бога. Бог благословил меня поболеть – поболею. Бог благословил меня побыть некоторое время без денег – ну, побуду, Бог не оставит, накормит. И накормит. Даст пищу, потому что не хлебом единым жив человек, но словом Божьим. И при таком отношении вся наша жизнь станет путем к Богу.

тем самым, восстановив память Божью. Возникает вполне законный вопрос - прекратятся ли скорби? Насколько я поняла из некоторых бесед о. Константина, есть разные скорби, т.е. скорби, попускаемые по различным причинам и выполняющие разные функции в жизни человека. В том ролике речь идет о части скорбей, попускаемых при забвении Бога человеком. Если человек вновь обратиться к Богу, то такие скорби могут и прекратиться. А скорби, попускаемые за равнодушие к Богу, за неисправление себя и своей жизни, или только-только попустятся, или останутся, если были раньше попущены. Причинам скорбей будут посвящены следующие ролики, а также будут беседы по Иисаку Сиррину о разных способах и этапах борьбы дьявола на разных этапах служения человека Богу. Мне кажется, лучше будет, если люди сами прочитают или прослушают беседы и сами сделают для себя выводы. А то я ведь могу ошибаться.

Скорбь дана, чтобы быть с Богом - Каждый человек, если на него падает взор божественной любви, и берет его Господь за руку, куда Он его погружает? - В щелочь. - А вы чего ждете? - Меда. - Во! Потому что это необходимое условие для того, чтобы быть с Богом – очиститься, переродиться в этой щелочи. Да, Он рождает нас во Христе Духом Святым в купели крещения. Но в нас же остается ветхий человек. Он ведь никуда не делся, он там сидит и бормочет себе что-нибудь: «Ты не то делаешь, давай лучше о себе подумай, зачем ты сюда пошел, лучше сюда, да сколько можно, тебя посты убьют, работа тебя убьет, перетрудишься, сломаешься, надо о себе подумать, в Турции отдохни, в Египет съезди». И много чего еще другого разного говорит этот ветхий человек. Так вот, он-то никуда не уйдет. Переродились мы в водах купели крещения благодатью Святого Духа, а ветхий человек убивается щелочью. Но не просто щелочью скорбей, это важно, скорби могут и сломать человека, раздавить человека, а скорбей, попускаемых, посылаемых по воле Святого Духа. То есть, погружение в щелочь скорбей – это то же самое, что погружение в благодать Святого Духа. Он же говорит, я не просто суну тебя куда-нибудь, чтобы тебе плохо было, а руку Мою ты не потеряешь, рука-то Моя с тобой, Я всегда с тобой. И вот эти скорби, которые посылает Дух Святый человеку, именно они очищают, и это всегда бывает с теми, кого Господь держит за руку. Просто людям Он не посылает скорби, потому что они им будут бесполезны, они только отчаются и уныют. Там человек, если получает скорби, то по своей собственной воле и глупости. А вот есть род скорбей, которые посылает Бог, специально, целенаправленно, зная, какую именно болячку в нас нужно уврачевать с помощью той или иной щелочи.

Как Бог воспитывает человека Каждый человек, хоть мало-мальски верующий в Бога, знает и говорит: «Бог мне помогает во всем»… Изменилась ли жизнь человека после того, что он узнал, что Бог ему помогает? Нет, она, к сожалению, не меняется. Человек, как не ходил в храм, если он не ходил, [так и не ходит] – а зачем ему храм, зачем ему исповедь, зачем ему покаяние? Помог же Бог, что еще-то надо. В крайнем случае, зайдет в церковь, поставит свечку, поблагодарит. Все. И любой человек так. То есть, так мы устроены… То, что Бог о нас заботится, знают все люди, и китайцы это знают, и индусы. И кто благодарит – благодарит, кто не благодарит – не благодарит. Но они не собираются креститься, они не собираются менять свою жизнь. Зачем? Если Ты и так помогаешь, какой смысл что-то менять в своей жизни? А когда мы встречаемся с судом Божьим, тогда и происходят у нас определенные изменения. Когда нам плохо, мы взываем. А ничего не меняется. Он помогал всю мою жизнь, вот тут я начал взывать, и ничего не происходит. Я взываю больше, а ничего не происходит, я взываю еще больше, а ничего не происходит. И вдруг мое сознание озаряется мыслью, и я понимаю, что так я сам виноват. Действительно, сам виноват, сам довел до этого состояния. Вот тут я это сделал и сам довел себя до того, что нахожусь сейчас в таком бедствии. То есть, встретившись с тем, что, оказывается, Бог следил, следил за моей жизнью, и тут решил вмешаться в нее. Он бы мог меня исцелить, и тогда бы ничего не произошло. Но размышляя, молясь и не получая исцеления, мог ум озарился светом и я понял, что да, так мне и надо. И я смирился и понял, что вот отныне этих слов говорить не надо, этих мыслей думать нельзя, в этот дом ходить не надо. В этот храм надо ходить часто. Это дело надо делать регулярно. Вот тогда и происходит мое изменение… Иначе будет суд надо мной. Тогда, когда мы встречаемся вот с таким вмешательством Бога в нашу жизнь, то есть, именно тогда, когда он нас не слышит, а мы продолжаем молиться, вот тогда и происходит изменение нашей жизни… Христос, когда Его искушали чудом, когда от Него требовали чуда, Он никогда не шел на это. Потому что чудо ничего не дает в изменении жизни человека. Оно хорошо, оно замечательно, но человека не меняет, если чудо получено даром, просто так. А вот когда ты начинаешь стучать в дверь милосердия Божия, когда ты начинаешь долго-долго обивать порог Его любви, и только тога, когда в этом обивании порога тебе откроется суд на тобой, почему с тобой случилось то, что случилось, вот тогда ты начинаешь понимать, что вот тут я сам виноват, и, если я не изменю этого, то так мне и придется идти в ад. Значит, надо изменять. Вот это изменять и это изменять. И человек начинает с этим работать. И когда он понимает, что тут вопрос серьезный, тут как бы в вечные муки не попасть, как бы без Бога не остаться, и он начинает что-то делать. И чувствует, что да, действительно, помогло. Бог простил его. И он теперь начинает это дело делать всегда, понимая, что это очень важно. Вот так происходит воспитание в Своих промыслительных судах над человеком. Человек и познает Бога, и меняет свою жизнь. Иначе ничего не получается. Конечно, если бы нам Бог явился бы и обличил сразу и за все, то все бы, наверное, умерли. Но Он же не сокрушить нас пришел. Он не наказать нас пришел. Он дает нам время на покаяние. Его задача – воспитать. И поэтому Он терпит, терпит, шепчет, наставляет: книжку почитай, Писание открой, видишь, что написано – давай, давай, трудись. Но человек упорный, не понимает. Тогда Он посылает некую скорбь. Кто-то теряет ощущение благодати, присутствия Бога в своей жизни, у кого-то болезнь, молится, а не получает исцеления, у кого-то болезнь близкого, у кого-то нищета. У каждого свое. Бог знает, что каждому человеку послать. И вот тогда, когда человек понимает, что Бог, действительно, всерьез разгневался, он начинает переосмыслять свою жизнь. «Ладно, Господи, понял, больше не буду». Не работает. «Я слышал это уже сто раз. Давай, берись за дело». И человек начинает исправлять. И когда человек обретает некоторый навык, например, молится месяц-два, тогда Бог начинает отступать в лице скорбей. Человек понимает, да, действительно, работает, теперь надо поступать так всегда, чтобы не впасть в напасть. Так воспитывает Бог человека, открывая нам нашу неправду и наше лукавство постепенно, иначе никто не выдержит. Все, что мы начали делать в нашей жизни духовной, мы начали это делать только потому, что Бог обличил нас и показал, что в нас неправда. Это болезненно, но итог очень хороший. Бог ставит нас перед судом Своим и говорит: « Если ты в себе это не исправишь, ты погибнешь. Реально погибнешь, в этой жизни уже погибнешь. И той, вечной жизни не наследуешь». Для человека, который знает, что такое ад, и что такое вечная жизнь, для него это очень весомый аргумент, и он получает мотивацию для того, чтобы начать исправляться.

Пока вот такие цитаты из лекции отца Константина, но планирую еще ряд роликов, раскрывающих эту тему.

Забвение о Боге - причина скорбей Как говорит преподобный Марк, забвение не приходит само по себе. Оно является очень вредным, так как оно затеняет мысль, затемняет мысль, в конце концов, является тем грехом, который противоположен памяти Божьей. А память Божья есть то условие, которое стремит человеческое существо к любви Божьей. Ибо мы любим Бога, потому и помним то, что любим. И забвение памяти Божьей как бы отдаляет нас от Бога, поэтому забвение разрушает сам фундамент нашей веры, нашей жизни с Богом. И человек, понимая, что он постоянно забывает о Боге, всегда ищет оправданий: «Я не могу помнить о Нем всегда. Ну как я могу, если у меня работа, у меня дети, у меня домашнее задание с детьми, у меня попечения, конференции, родительские собрания, друзья, родители, разговоры, общение в социальных сетях, естественно, ну когда я буду помнить о Боге, когда столько всего на меня свалилось, и еще кредиты, и много чего еще другого прочего». И человек всегда ищет оправдания, что он забыл о Боге, потому что у него суета. Но суета она на то и есть суета, что она вредна. Она есть дым и пар, который напускается на нас, или который мы впускаем в себя и забываем о Боге. Мы погружаем себя в суету, чтобы забыть о Боге. Это только так. Нам кажется, что мы погружены в суету, и потому забываем естественным образом о Боге. Но, на самом деле, нет – мы погружаем себя сами в суету, чтобы о Боге забыть. Были люди, как скажем, Арсений Великий или Григорий Паламы, которые, будучи государственными мужами, никогда о Боге не забывали. Не говоря уже о праведниках Ветхого Завета. Среди которых были и Давид, например, царь, и пророки, имевшие тяжкий крест, пережившие тяжелые жизненные неурядицы, и жившие в среде, совершенно неблагоприятствующей какому-то особому стилю жизни или вере, как, например, жизнь пророка Даниила. Но, тем не менее, они сохранили память Божью. Но человек, привыкший оправдывать себя, он уверен, что всему виной сложившиеся обстоятельства. Поэтому ничего не получается. Поэтому он всегда вспоминает о Боге, вспоминает изредка и тут же, вспомнив о Боге, он вспоминает, что «нет, конечно, надо помолиться, но это потом, когда я сделаю это дело». Потом, когда он сделает это дело, он говорит: «ну вот, сейчас надо помолиться», но он вспоминает, что надо сделать еще одно дело. И он делает еще одно дело. И так до бесконечности. Суета вырывает нас из памяти Божьей, погружает нас в забвение, и жизнь с Богом для нас прекращается. И для того, чтобы этот процесс остановить, надо осознать, надо признаться самому себе, что эта суета имеет одну единственную причину – это мое собственное желание и мое собственное нерадение. Если я буду, как говорит преподобный Марк, всякий раз, когда я вспомню о Боге, жить в соответствии с этой памятью Божьей: вспомнил, что нужно помолиться – я помолюсь, действительно, по-настоящему. Если я вспомнил, что надо зайти в храм, или причаститься, или помолиться за какого-то человека, или отдать долг, или вовремя, вспомнив заповедь, которая повелевает мне не превозноситься, не гордиться, не судить, и сделал то, что велит мне заповедь, не откладывая ее на потом, то неожиданным образом суета будет отступать. Именно потому, что она будет отступать, мы и боимся исполнять то, что помним. Мы боимся, как бы суета не отступила совсем. Мы боимся, как бы мы не встали по ту сторону суеты. Мы боимся, потому что суета нас защищает от стояния перед Богом и от следования за Ним. Мы заняли удобную позицию: отговариваясь суетой, мы успокаиваем совесть и чувствуем себя вправе не помнить о Боге. Причем бывают случаи, когда, начав с маленького забвения (не прочитав молитв, не зайдя в храм, пропустив воскресенье), очень быстро, это очень удивляет, но очень быстро, скажем, через полгода, человек доходит до того, что он не ходит в храм совсем. Он ловит себя на мысли, что он не был в храме уже полгода. Поймав себя на мысли, потому что Великий пост заканчивается. И он осознал, что он уже полгода, с ноября, скажем, не был в храме… И он осознает, что он пропустил рад замечательных праздников, что он не почтил Бога, что он не причащался очень давно. Если он это вспомнит и что-то изменит, то можно вернуться назад. Но скорее всего, очень часто, он говорит: «Ну ладно, в конце концов, подумаешь, ну что, полгода не был. Но я же не бездельничал, не убил никого, не изменил жене, не воровал ничего. Ну, жизнь такая, что я могу сделать-то. Ладно, я думаю, Господь милостив, не прогневается на меня». И продолжается дальше, и так проходит год, другой, третий, пятый. Человек вспоминает о храме, о Боге, о причащении, о молитве, и тут же прогоняет эту мысль. Прогоняет, потому что она страшна. Потому что, если встать, то постепенно пойдешь, и суета с тебя слезет как шкура, как кожа со змеи, когда пришло время. И ты не хочешь этого. Тебе вращаться в суете удобнее. Ты, конечно, вздыхаешь на кухне, и жалуешься приятелям на то, что жизнь тяжелая, что семью нет времени привести, что детей вообще забросил, когда-то был, когда-то с женой разговаривал, но ты же работаешь. И это внутреннее сознание, что ты работаешь, что ты трудишься, что ты делаешь благое дело, оно тебя тешит. Оно нравится: «Вот какой я, я нужный, я востребованный. Да, совесть там где-то скрипит, но я это все потом». Дети выросли, ушли, жена ушла, никого нет, в храм – потом, потом. И человек таким образом, практически, погибает. Конечно, благодать Божья сильна спасти и такого человека, выловить и остановить его, хотя бы, посредством болезни или увольнения с работы, или еще что-то. И часто, к сожалению, очень часто, причина наших внешних скорбей именно в этом и кроется. Мы возмущаемся: была работа – нет работы, почему я не могу найти. Но задает этот вопрос человек, придя в храм. Он спрашивает у Бога, почему так, почему у меня все кончилось. А потому, чтобы ты пришел сюда. Потому что по-другому тебя сюда было не привести. Если человек осознает, что здесь его дом, здесь альфа его пути и омега его пути, отсюда он уносит благодать, чтобы делать дело Божье, и сюда его принесут, чтобы отправить его в последний путь, если человек осознает это, то будет и работа, и все вернется. Если он начнет делать не с суетой, а помня о Боге. Если нет, то все напрасно. Если человек будет делать добро, о котором помнит: вспомнил, что надо помолиться – и помолится, вспомнил, что нужно позвонить маме – и позвонит, вспомнит, что нужно дать милостыню вовремя – даст, не откладывая на потом, то Бог сохранит его в памяти, он не забудет о Боге и в это окамененное нечувственное болото так и не отступит.

"кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя «натыкаться» на эти общие вопросы. В.И. Ленин. "Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, – вот первая заповедь! Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет. Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; и любить Его всем сердцем и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия. После того никто уже не смел спрашивать Его" (Мк. 12:28-12:34). Человек неверующий или омирщенный действует тогда и так, если в этом есть практический смысл. Для верующего человека практический смысл есть в том, чтобы исполнять заповеди Божьи, причем наибольшие. А так неверующим женщинам, конечно, немного практического смысла в том, чтобы рожать много детей, если за это не платят если нет богатого мужа, нянек, наемных учителей. Причем благодаря системе общественного программирования воспитания,формирования мировоззрения, может не быть смысла в том, чтобы рожать и одного ребенка, ибо под воздействием общества он будет сформирован так, что пользы от него не будет волосы дыбом.

"Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, – вот первая заповедь! Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет. Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; и любить Его всем сердцем и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия. После того никто уже не смел спрашивать Его" (Мк. 12:28-12:34). Если читать весь отрывок из Евангелия от Марка, то понятно, что книжник спрашивал Христа о заповедях. И Христос сказал книжнику о том, что тот "недалек от Царствия Божия" после того, как книжник проявил полное понимание заповедей Божьих, превосходства важности их исполнения над важностью исполнения обрядов. Из этого, вероятно, вытекает понимание важности исполнения заповедей для того, чтобы оказаться "недалеким от Царства Божьего".

На этом логически связанные беседы непосредственно о спасении и гибели заканчиваются. Идей больше нет). Будет еще маленькая часть про отношение человека к Богу и спасению и несколько уточняющих определенные моменты роликов. Есть три беседы по Исааку Сирину о различных путях и способах спасения. Они могут быть полезны и интересны. Можно ли спастись одной лишь верой Для чего христиане уходят в монашество Не хлебом единым жив человек

Продолжение лекции про откровение (самораскрытие) Бога человеку Если человеку попадется внимательный духовник, он может сделать так, что период неофитства не кончится очень долго или не кончится вообще никогда. А если не найдется, то тогда придется человеку опытно постигать науку смирения. А это значит, что ему придется теперь как раз по второму пути-то пойти. То есть, он должен исполнением заповедей очистить себя до того состояния, когда он снова будет носим крыльями благодати. Он был ими носим, но в силу неопытности не устоял в этой благодати. И теперь Бог посылает его на другой путь, где исполнением заповедей Христовых он должен достичь того же самого хождения в благодати, летания в благодати, откровения созерцания, но это будет уже непреткновенно, потому что он исполнением заповедей очистил себя и привык к тому, чтобы не судить, не превозноситься, не надмеваться. Не приписывать это себе и не сильно баловать свою временами бесящуюся плоть. Вот и все. Этому надо научиться. Это путь очищения себя посредством исполнения заповеди Христовой. И вот, когда он очистил себя, скажем, научился обуздывать свой язык, когда он научился в молитве за других принимать чужую боль, чужое горе более, чем свое собственное, какой-то навык у него приобрелся, Бог снова открывает ему благодать Свою, любовь свою, милость свою. И человек снова живет в состоянии как бы между ладоней Христовых. Он видит, чувствует, переживает, проживает, что Бог любит не только его, Он любит всех. Это очень важный компонент, потому что очень часто люди говорят о любви Бога к себе, что Бог меня любит. Это не есть откровение. Когда Бог открывает Свою любовь, человек всегда переживает любовь не по отношению к себе, но по отношению ко всем. Человек, когда видит этого нищего на паперти, эту пьяницу, валяющуюся в грязи, этого вороватого кассира в магазине, какого-то там чиновника, он видит, живет эту любовь, потому что Бог–то, ведь на самом деле не разделяет, что одного любит, а другого нет. Эта любовь изливается на всех, и когда мы ходим именно в любви Божьей, мы чувствуем, переживаем, что Бог любит всех. И потому нет у меня ненависти к нему (человеку), нет у меня зависти к другим людям. Я не ропщу за то, что я вот такой несчастный, допустим, лишен тех или иных благ, у меня нет дорогой машины, нет хорошего здоровья или у меня нет достатка. Это все уходит в ничто, потому что зачем все это, если у меня есть любовь Божья. В обычном состоянии мы сидим и злимся за то, что одинокие, или некрасивые, или больные, или сирые, или бедные, или голодные, или еще что-то. Но когда мы, правда, переживаем благодать Божью, тогда мы рады всему. Из наших уст ничего, кроме благодарности, нет. И нет зависти по отношению к тем, у кого есть то, чего нет у меня. Мы, наоборот, любим всех, даже тех, которые нам больно, может, делают. Мы любим всех людей. И вот это какое-то время продолжается, а потом вдруг выясняется, что осталась в нашем сердце еще и гордыня, и самомнение, и наглость, и гордость. И мы сталкиваемся с этим, когда начинаем снова кого-то судить или кем-то пренебрегли. Просто не заметили. Такие воодушевленные, летали на крыльях, и прошли мимо человека, который попросил у нас просто внимания или любви. Прошли мимо и поняли, что все потеряли. Софроний Сахаров, когда летал на крыльях благодати, потерял ее на двадцать лет за то лишь, что смутился стуком брата в дверь: «Ну что ты приперся?». Мысль, он даже брату сказать ничего не смог. Он потерял ее раньше, чем произнес эти слова. И все. И Бог ушел на двадцать долгих лет. И снова очищение посредством исполнения заповедей. И в жизни это обычно чередуется. И, когда вы находитесь в состоянии втором (очищения) и с трудом совершаете молитвы, с трудом отодвигаете из тарелки лишний пельмень, чтоб его не съесть, и с трудом улыбаетесь человеку, от которого вас трясет, и видите человека, которому все дается легко – не завидуйте. Упаси вас Бог. Поддержите его, порадуйтесь за него. Сегодня он носим благодатью Божьей. Сегодня он купается в лучах любви. И вознесите, скрепя зубами, за него молитву Господу: «Господи, да пусть же он подольше порадуется общению с Тобой. Я-то не сохранил, но, может быть, он сохранит. Ему дай эту возможность, потому что это здорово, это и есть жизнь - купаться в лучах Его любви». Это и есть жизнь, и она бывает с нами по временам, когда мы горячи в своей вере и не очень оглядываемся на то, что нас окружает. Исаак Сирин, Слово 55: «И блаженный Павел, очевидно, тогда, как приял Духа Святаго и обновился им, сподобился тайн откровения, стал созерцать духом откровений, и услаждался созерцанием, слышал неизреченные глаголы, зрел созерцание высшее естества, насладился созерцаниями Небесных Сил, и услаждался духовным. И да не будет того, что в безумии своем утверждают еретики, называемые евхиты, будто бы сего восхождения достиг он своим желанием! (Ум вовсе не может восходить туда). Напротив того, Павел восхищен был Духом откровений, как сам написал в послании к Коринфянам, вопреки этим суетным людям, которые уподобляли себя святым апостолам, исповедовали мечты своих помыслов и называли их духовными созерцаниями. Это относится ко многим еретикам, т. е. близко сие к Оригену, к Валентину, к сыну Диссанову, к Маркиону, к Манесу и к прочим древним начальникам зловредных ересей, начавшихся со времен апостольских, и даже доныне по местам обретающихся. Итак, пoелику некоторые люди, развращенные бесовским мечтанием, восхотели растлить учение блаженных апостолов, то божественный апостол вынужден был в ничто обратить похвальбу еретиков, хвалившихся тенью делания являвшихся им бесов, когда со смирением и великим страхом описывает он Божественное свое созерцание, относя оное к лицу другого. Ибо говорит: «вем человека о Христе, прежде лет четыренадесяти: аще в теле, не вем, аще ли кроме тела, не вем, Бог весть: восхищена» бывша... «в рай», и слыша «глаголы, ихже не есть человеку глаголати» (2Кор.12:2,4). Поэтому говорит он, что восхищением восхищен был, а не произвольно восшел умом своим в созерцание, до третьего неба. Написал, что видел созерцания; сказал, что слышал глаголы; но какие были словеса или образы созерцаний, того не мог написать. Ибо, когда ум духом откровений видел это на своем месте, тогда не приял дозволения изречь это на несвойственном для сего месте. А если бы и восхотел изречь сие, то не мог бы, потому что видел сие не телесными чувствами. Что ум приемлет телесными чувствами, то ими же может опять и изъяснить в области телесной, а что ощутительно созерцает, или слышит, или чувствует внутри себя, в области Духа, того, когда возвращается к телу, неспособен пересказать, а только воспоминает, что видел это; но как видел, не умеет поведать ясно». Пространное рассуждение, но суть его, во-первых, в том, что человек не может сам по себе увидеть созерцание откровения, даже если оно ему дозарез нужно. Хотите вы узнать волю Божью, а Бог может и не открыть. Потому что это не от человека зависит. Например, кипит ваше сердце, а у вас встреча с человеком, который вам неприятен. Вы знаете, вы переживали, вы знаете, что если Бог коснется сердца, то оно успокоится, и я буду любить всех. Но вы не можете переключить программу, нажать кнопку у себя на пузе, и ощутить себя снова в состоянии любви. Вы не можете пойти и прочитать молитву какую-нибудь на умирение враждующих и гарантированно через три минуты получить состояние любви. Это не от нас зависит. Захочет – даст, не захочет – не даст. Это одно из состояний подлинно верующего человека, когда он знает, что нет таких полок, с которых он может взять то, что дал ему Бог. Захочет – даст, не захочет – не даст, мое дело всегда сознавать, что я всегда нуждаюсь в этой Его помощи, в этом Его откровении, в этой Его поддержке, но я могу оказаться без Него. Обычно это бывает тогда, когда я слишком много кричу о себе, слишком много хвалюсь собой, когда я посмел осудить другого, похвастался чем-нибудь: «Да я могу». И вдруг – бах – ничего не могу. «Ой, Господи, прости, я больше так не буду». Не получится. Ты походищь-походишь, и поймешь, что ничего от тебя не зависит, ничего ты без Него не можешь сделать. И когда истомленный прошепчешь иссохшими губами: «Господи, я же больше не могу», и Бог явится, откроется тебе, исполнит сердце миром или ведением, или терпением, или смирением, каким-то вдохновением. Но ты до последней клеточки всех своих глубин поймешь: «Правда ведь, ничего не могу». И у тебя уже в жизни никогда не появится желание перед кем-то похвалиться, перед кем-то превознестись: «У-у-у, а я-то могу, а он-то не может». Потому что понимаешь: да не мое это, это все Бог дает. И потому мы бьемся порой, как рыба об лед, и ничего не получается, потому что в свое время очень гордились собой, очень любовались собой, очень услаждались тем, какой я добрый человек, какой я удивительный человек. Вообще, мир, как ты жил до того, как меня не было в тебе. Но я ж такое сокровище просто. Бог говорит: «Ну ладно». И вдруг мы понимаем, что а хуже-то меня и нет никого. Ненавижу всех, не люблю всех, завидую всем, киплю вся, внутри вот просто горю от того, что как меня все достало. Смирись, смирись и скажи: «Да, Господи, я всего лишь обыкновенный грязный человечек. Но я не могу без Тебя жить. Если хочешь, можешь вернуть мне свою любовь, дать мне свою любовь. А без Тебя я ничто». Эта вещь, она первая. Но, кроме этого, Исаак Сирин пишет еще такую интересную вещь. Как мы уже сказали, любая молитва есть действие богообщения, мы общаемся с Богом, и на этой молитве что-то открывается нам, что-то понимается нами. Открывается как? К нам Бог пришел и прочитал лекцию о том, как хорошо себя вести, или как плохо? Или вы увидели что-то глазами своими? Нет. Это ведь все воспринимается умом и сердцем. Например: вот, какой я негодный человек, что сделал этот свинский поступок. Мы ведь знали это, что это плохо. Но в молитве мы воспринимаем это совсем не так, как знали. В молитве нам открывается это в такой гнусности, в такой омерзительности, что нас просто тошнит от самих себя, нас просто выворачивает от того, что мы это сделали. Ну, идите, перескажите, хотя бы сами себе, что вы там пережили. Вот, мне было стыдно за свой грех. Нет, стыдно – это совсем другое. Это когда я подумал: «Ох, что же я сделал». Вот тогда это стыдно. А там, на молитве, было не стыдно, там было совсем другое, но пересказать вы этого не сможете, даже самим себе. Вы можете вспомнить, и это может для вас быть жизненным, но рассказать, как вы это пережили, вы не сможете даже на исповеди. Вы не найдете слов, слова не передадут того ощущения, того чувства, которое вы пережили. Это опыт. И вот, когда человек имеет опыт подлинного богообщения, подлинной тайны, он всегда сталкивается с тем, что он никак не может его пересказать. И это определенная достоверность вашего опыта. Если ваш опыт можете пересказать и описать, то есть, вы его видели и слышали, то значит, это, скорее всего, прелесть. Потому что это чувственная картина. А подлинный опыт, он духовен, он есть воздействие непосредственно на ум. И, раз это подлинно духовный опыт, описать ты его не можешь. Потому что ты ничего не видел, ты ничего не слышал, ты это объял своим умом, ты это умом принял, в уме это отпечаталось, ты не забудешь этого никогда, и это останется только с тобой. Пересказать, озвучить ты этого никогда не сможешь. Когда пытаешься, понимаешь, что слова ничего не передают, и люди не понимают то, что на самом деле ты пережил.

Откровение (самораскрытие) Бога человеку Простой человек (христианин) услышал или прочитал Евангелие и думает: «Надо ближнему помогать». Начинает помогать, как может, как умеет, чаще всего коряво, но, тем не менее, искренне. Коряво, потому что обычно это связано с тем, что либо им начинают манипулировать, либо с тем, что он начинает помогать людям таким, от которых плода не получает, то есть, он видит, что от его добра никакого толку-то нет. Но, что характерно, он искренне пытается делать добро. И вот он делает-делает, иногда читает правило, иногда пытается почитывать какие-то книги про борьбу со страстями, но в целом у него не складывается этот пазл. Он прочитает Иоанна Лествичника, авву Дорофея, Игнатия Брянчанинова – самых доступных авторов. Читает, читает, понимает, что есть какие-то страсти, понимает, что они у него есть, но тот путь, который предлагается святыми отцами для борьбы со страстями, для него недоступен, потому что, человека кажется, для этого необходимы определенные монашеские условия, а он обыкновенный мирской человек. Поэтому он знает, что да, есть страсти, что надо с этим что-то делать, но в целом он машет на это рукой, потому что, в конце концов, какая разница, главное – делать добро. На этом сосредоточены его помыслы, его желания, и он пытается все более искренне и искренне делать добро. Тогда это рано или поздно приводит его к разочарованию. Он ничего не испытывает, но, тем не менее, терпеливо делает это самое добро. Либо, если он чуть-чуть перегибает палку с этим добром, его начинает мучить отчаяние. Потому что он видит, что страсти его очень сильные, они очень тяжелые, очень болезненные, а толку от того, что он делает добро кому-то, он не чувствует, не видит, что люди радостные, что, прям, восхищены тем, что он сделал им добро. Никак у него не получается получить какое-то удовольствие, радость, благо от этого. И он приходит в отчаяние оттого, что он свою жизнь разрушает, толку никому не приносит, иногда это отчаяние очень тяжелое, мучительное, вплоть до потери веры или «желания уйти куда-нибудь, хоть куда-нибудь, но где бы не было этого отчаяния». Потому что он думает, что именно христианство связано с отчаянием, что он здесь не может себя найти. Это общий путь у всех, все так идут. У кого-то лучше получается добро, у кого-то оно хуже получается, но в целом человек по-настоящему не прикасается к той сокровищнице христианства, которая человеку, на самом деле, доступна могла бы быть во Христе. В этой связи Исаак Сирин начинает говорить, что, на самом-то деле, это все вообще не про ту любовь, к которой призвал, и которую даровал Бог людям. Потому что мы, на самом деле, не любим людей, мы просто пытаемся решить их проблемы. Но мы их не любим. Просто в нашем сознании есть мысль, что если ты помогаешь человеку, то это и есть любовь. И до поры до времени человек так это и называет. Но рано или поздно он начинает, наблюдая за собой, замечать, что, на самом деле, помочь-то он помог, только он не любит людей, ни того человека, которому он помог, он понимает, что любви при этом он не испытывает. Какое-то то уныние, то печаль, то досаду, до раздражение, то усталость, то еще что-то. «А почему собственно, я помогаю, но любви-то нет?». Исаак Сирин говорит, что пока любовь свыше не откроется, человек не может понять вообще даже, что такое любовь, и к чему он должен, на самом деле, стремиться. Пока сама эта любовь ему не откроется свыше, пока любовь Христа не изольется в его сердце, и он опытом не переживет эту любовь. Сознавая именно то, что он должен чувствовать, испытывать к другим людям. И то, что он хочет испытывать, потому что любовь, изливаемая свыше, она именно как бы вбирает в себя человека, и он переживает это как именно пребывание самого себя в любви ко всем. Он это чувствует, он знает, он переживает: «Вот, теперь я всех люблю, даже если у меня все возьмут, это никак не поколеблет мою любовь ко всем эти людям: плохим, хорошим, злым. Именно любовь, даже если ничего для них не сделаю, я в этой любви пребываю». И вот, когда человеку открывается такое пребывание в любви Христа, это всегда откровение, это всегда действие Бога по отношению к человеку, от человека требуется как сделать все необходимое для того, чтобы это все удержать, в этом состоянии удержаться. Исаак Сирин в 55-м Слове доходит и до [объяснения ] того, что такое откровение вообще, без которого невозможно правильное, полноценное, жизнеспособное, жизненосное пребывание в Боге. Мы несчастные люди. Люди считают, что христианство – это религия, где от человека требуется некая форма поклонения Богу. Который его утешает, который его вдохновляет, который избавляет его от страха и внушает ему надежду на то, что вот, здесь плохо, но там, за то, что я служу Богу, будет хорошо. Собственно, это и есть религия, и таких религий, действительно, очень много. И христианство считается одной из них. Но это не так. На самом деле, христианство – это жизнь, которая начинается с того, что Бог принес сюда Царство Божье, в котором мы уже начинаем жить. Вот это и есть христианство. Это жизнь, новая жизнь, в которой мы начинаем жить здесь и сейчас. Если мы не начали жить здесь и сейчас во Христе, в этом Царстве Божьем, то ничего другого у нас никогда не будет. А Царство Божье – это и есть действие Христа в отношении к каждому человеку. Это откровение. Он открывает и впускает нас в эту жизнь. Как сказал Иоанн Креститель: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Божье». То есть, вы совлеките все то, чем вы жили, и Бог открывает вам Царство. «Иоанн пришел крестить вас водой, а идет Тот, кто будет крестить вас Духом Святым». И все мы в крещении Духом Святым и входим в Царство Божье. Каждый при этом скажет: «Да где мне-то, да я-то кто, где Бог, где я». Но ведь путь-то для каждого из нас к Богу и начался с купели, в которой мы все и были крещены Духом Святым. Это Царство Божье дано нам уже. Оно уже, как семечко, в нас прозябает. Почему же оно не дает нам переживания божественной любви? А потому что мы не хотим. Потому что перед нами распахнута дверь, а мы идем и стучимся во все двери, кроме той, которая нам открыта. Мы не хотим входить в общение с Богом. Мы пугаемся. За последний год у меня было три человека, которые в Церкви даже не вчера, а час назад, которые не стали стучаться во все эти двери, а вошли в открытую, и они говорят: «А что, так бывает, что ли? Я же ведь никто, почему я переживаю то, что я переживаю? Почему я это чувствую? Я что, с ума сошел или что? Что со мной происходит? Почему я чувствую, как Бог меня любит? Почему я чувствую, что эта любовь Божья изливается в сердце так, что хочется сгореть в этой любви? Хочется выреветь себя в слезах от сознания, переживания этой любви? Это же не может быть так, все говорят, что надо поститься, молиться, смотреть телеканал «Союз», слушать радио «Радонеж» и читать с утра до ночи духовные книги. Я всего этого не делаю, откуда со мной это? Почему это со мной происходит?». То есть, на самом деле, Бог не стал мертвой какой-то иконой, мертвым каким-то идолом, идеей, которой служат. Он животворит каждого человека, приходящего к Нему, но люди не входят в открытые двери, открытые для них Христом. Они учатся сразу исполнять те или иные требования, предписания, постановления, думая, что в исполнении этих предписаний и есть жизнь. Почему люди так боятся откровения? До ужаса боятся. Откровения, которое является неотъемлемым содержанием жизни, православные боятся до ужаса. Они не понимают, что без откровения с Богом невозможно строить отношения. Любое действие Бога в отношении к нам и есть откровение. Он открывает нам Себя, свою любовь, если надо, свой промысел, свою заботу. Если вы не чувствуете никаких переживаний, вам ничего никогда не открывалось и не открывается, то это неправильно что-то. Конечно, если мы бегаем за этими переживаниями и откровениями, мы можем стать нетрезвыми, но без них нет ничего. Потому что общение с Богом и возможно, как постоянное откровение. Вот стал человек на молитву. По логике вещей, Бог открывает ему себя во время его молитвы, и он переживает все свое молитвенное правило или делание как богообщение. Он общается с Богом. А как иначе? Если он молится, но с Богом не общается, что он делает? Он читает заученные слова, он стучится в запертые двери, где ему никто не отвечает. Что тогда это, если он в момент молитвы не вступает в богообщение? Ведь молитва это и есть восхождение ума и сердца к Богу. Если по Катехизису брать. Но общение с Богом возможно только как Его откровение. Ты ощущаешь и переживаешь, может быть, суд Божий над тобой, или ты переживаешь это как любовь Бога к тебе, или ты переживаешь это как любовь Бога к тому человеку, которого ты обидел, и тебе больно и стыдно, и ты просишь Бога всей глубиной своего сердца: «Прости, я не знал, что это так, я забыл, что это так». Либо ты переживаешь какое-то откровение о том, что эта беда, которой ты боишься, это боль, которой ты страшишься, на самом деле, посылается тебе любящей рукой Бога, и надо это принять, Бог открывает тебе какой-то промысел свой. В любом случае всегда подлинное духовное дело и делание, это всегда откровение Божье. Оно не в картинках, не в образах, оно не в каких-то там мечтаниях, нет, ты просто проживаешь либо суд, либо милость, либо внимание, либо свет Божий именно так, как Он тебе делает. Ты не видишь ничего, ты не святой отец, но ты проживаешь и переживаешь встречу и общение с Богом. Это онтологически не может быть иначе. Если мы общаемся с Богом, это всегда откровение Бога к нам, это всегда богообщение, это всегда взаимодействие с Богом. Если этого не будет, то не будет ничего, христианства подлинного. Это будет религия, в которой ты просто ходишь, и исполняешь то, что положено тебе исполнять. А потому откровение играет очень важную роль в жизни христианина. Исаак Сирин, Слово 55: «Двумя способами, как сказал я, дается дарование откровений умного созерцания: иногда дается по благодати, за горячность веры; а иногда – за делание заповедей и за чистоту. По благодати, как блаженным апостолам, которые не деланием заповедей очистили ум и сподобились откровения созерцания, но горячностью веры; потому что в простоте уверовали в Христа и, не колеблясь сомнением, с горящим сердцем последовали за Ним. И когда Христос совершил достопоклоняемое Свое домостроительство, то послал им Духа Утешителя, очистил и усовершил ум их, действенно умертвил внутри их ветхого, страстного человека и действенно оживотворил в них нового, духовного человека, и прияли они ощущение того и другого. Так и блаженный Павел обновлен был таинственно и потом приял созерцание откровения тайн; но и при этом не полагался на оное. Хотя и действенно приял он благодать и дар, но все время жизни своей совершал течение, чтобы, по возможности, воздать той благодати, какой сподобился, когда Господь с ним, как с присным Своим, беседовал на пути и послал его в Дамаск. Не написано, что Иисус беседовал с ним явно, но пишется, что Анания сказал ему: «Савле брате, Господь» наш «Иисус» Христос, «явлейтися на пути, посла мя» к тебе, да прозрят очи твои, «и исполнишися Духа Свята» (Деян.9:17). И когда крестил его, исполнился он Духа Святаго и ощутил сокровенные тайны откровений, как совершилось сие и с святыми апостолами, когда пребывал с ними Иисус». Одни получают откровение за то, что делают, исполняют заповеди, которые их и очищают, делают их способными к восприятию того или иного откровения Божьего. А есть путь (который, собственно, и описан здесь) – это путь горячности веры, когда человек так искренне устремился за Христом, как апостолы, и за это ему дается благодать Святого Духа, очищающая, преображающая, вдохновляющая его и научающая его всему. И тот и другой способ в реальной жизни человека дополняют друг друга. Обычно, когда мы приходим в церковь, по-разному, но достаточно часто получается так, что мы приходим, и вдруг сердце наше воспламеняется верой. Мы искренне верим, что Христос все может, что Христос – Бог, что Он всех любит. И мы понимаем, что вот такому Богу нам хочется служить всем своим сердцем. И мы начинаем выбрасывать всю дребедень, накопившуюся у нас в квартире, от вполне себе ненужных сочинений Маркса, до вполне себе приличной литературы Антона Павловича Чехова. Бросать на сожжение все грампластинки, фильмы, выбрасывать телевизоры, компьютеры, разную вольную одежду, все очищаем. Это называется неофитством. Но по сути своей, это – горячность веры. Мы действительно искренне принимаем, что все в этом мире – ложь, и только со Христом можно построить жизнь. И пока этой горячной верой человек живет, он ее хранит, у него все получается. Он готов молиться, и молится и по часу, и по два-три. Не читает правило, он молится. Он знает, что Бог открыт, верит в это, и знает, что Бог будет его животворить, как только он станет на молитву, и Бог животворит, потому что вера его горячая. Люди обозвали этот период неофитством, и ошиблись, потому что, на самом деле, ведь объективный факт: в период неофитства Бог слышит человека. Слышит, и исполняет порой то, о чем просит Его человек. И он знает это: стоит только помолиться, и все получается. Это и вдохновляет человека, к нему не прилепливается ничего, ничего к нему не пристает. А потом падает горячность. Эта горячность, она, в определенном смысле пропадает из-за объективных вещей. Случись ему, как, например, преподобной Пелагее, умереть, он бы и взошел в своей горячности веры сразу на небеса, даже не заметил бы, как слетела с него шелуха телесная, и он оказался перед престолом Божьим. Но не всем дается такой путь, как блаженной преподобной Пелагее. Не у всех так. Он вот он вдруг начинает встречаться с объективными вещами. Эти объективные вещи – то, что у людей, которые верят, но не так горячо, как он, что у них несчастная жизнь, что у них скорби, что у них болезни. Он не понимает, почему. Пытается за них молиться, и вдруг сталкивается с тем, что Бог в отношении к этим людям его молитв не принимает. Это разочаровывает, это ослабляет его движение. С другой стороны, он видит: да, у верующих людей умирают дети, какое-то горе, почему так? Это начинает его горячность ослабевать. А с другой стороны, он видит, как много в Церкви людей, которые ни во что не верят. Которые просто исполняют какие-то формальные правила, которые откровенно над ним смеются, как над идиотом: «Ты что, правда веришь, что может, ты что, правда думаешь, что это бывает?». И он, естественно, начинает (по неопытности, не по слабости своей веры, а просто по неопытности) судить людей, начинает сравнивать себя с ними. И это сравнение всегда заканчивается чем? Естественно, самомнением. «Я-то не такой, как все. Я не хочу быть таким, как все». И вот это именно самомнение является той гирей, той гантелей, которая привязывается к его ногам, и роняет его на землю. Его горячность веры исчезает, пропадает, умаляется. Он затормозил свое шествие. Когда он горячо устремлен ко Христу, в первые дни свои в церкви, он всех считает хорошими, он всех считает святыми. Он всех считает правильными, он всех слушает, раскрыв рот. Он ни с кем себя не сравнивает, считая себя маленьким и счастливым, потому что его, в его малости и грехах, почтил Бог своей благодатью, своей любовью. И он уверен, что Бог любит всех так же. И все так же искренне радуются Христу. И когда он начинает замечать, что это не так, он начинает сравнивать свой опыт с другими, себя с другими, и постепенно, естественно, начинает надмеваться. Просто самомнение. А самомнение, та рефлексия по поводу своей веры, наблюдение за собой, что со мною происходит, что я не такой, как все, постепенно приводит к мыслям, которые приводят к осуждению, превозношению. И достаточно одного сказанного слова, чтобы осудить другого человека, и вдруг человек понял, что он просыпает утром, и нету этой горячей веры. Это нормально. Это не значит, что он прошел период неофитства. Объективно, он потерял свою веру, потерял благодать, потому что не устоял в этом высоком восхождении. Неопытен он просто. В его неофитстве ничего позорного нет. И ничего глупого в нем нет. Это период, когда человек как бы носится на руках Христа. И все ему дается легко. Просто он опыта не имеет, он думает, что есть только крылья Божьи и больше ничего. А есть еще его произволение, его воля. И ему надо научиться еще жить с этой благодатью. Окончание лекции ниже.

То, что Вы написали, есть кальвинизм, неправославное учение. Прошу прощения, я опять недостаточно ясно выразилась. С Вашими дополнениями гораздо понятнее читать. Но и я не имела в виду, что Бог одних сотворил такими, что они в будущем поверят в Бога, а других - такими, что они не поверят в Бога. Просто какие-то вещи кажутся само-собой разумеющимися, вот я их не прописываю. Апостолы и святые отцы учат, что Бог предузнает выбор человека, будет Он веровать в Бога, или нет. Но это все равно личные отношения Бога и человека, призывает человека и посылает ему божественную благодать именно Бог. Если человек хочет установить эти отношения с Богом, то установит, если нет - то нет. Другой человек не может изменить выбор этого первого человека. "Язычники, слыша это, радовались и прославляли слово Господне, и уверовали все, которые были предуставлены к вечной жизни." (Деяния апостолов 13:42). Тут даже апостолы проповедовали, но поверили те, которые "были предуставлены к вечной жизни". Вот этим предуставленным Бог послал апостолов, чтобы через их проповедь те обратились. А те, которые не захотели верить в Бога, не обратились и после апостольской проповеди.

Вера - не мысль, а чувство Авва Евагрий «Последний предел деятельной жизни – любовь, а конец ведения – богословие. Начало же обоих их – вера и созерцание вещей. Которые демоны приражаются страстной части души, те называются противниками деятельной жизни. Которые же нападают на саму мысленную силу, те называются врагами всякой истины и противникамисозерцания». Слово, в целом, затрагивает некоторый аспект духовной жизни, с которым довольно часто сталкиваются, сами того не сознавая, очень многие христиане. Во-первых, авва Евагрий делит всю жизнь христианина, подвижника, на две составляющие, на два аспекта: деятельная жизнь и созерцательная жизнь. Или деятельная часть души и созерцательная часть души. Эту мысль потом подхватят очень многие подвижники, духовные писатели, святые отцы, но, как ни странно, больше всего она известна нам из Великого Покаянного канона преподобного Андрея Критского. Преп. Андрей Критский уподобляет деятельную и созерцательную часть души двум женам Иакова. Причем, деятельную часть – Лии, потому что многоплодна, приносит много плодов, а созерцательная подобна Рахили, потому что многотрудна. Вторая приносит много забот, много хлопот, она труднее. А о той радости, которую она приносит, преп. Андрей Критский умалчивает, но подразумевается, что зато Рахиль любима. Плодом деятельной жизни, то есть когда человек совершает определенные деяния, определенные поступки, затрачивает определенные усилия, плодом деятельной части трудничества, подвижничества, является любовь. То есть, все заповеди человек исполняет для того, чтобы стяжать любовь. Плодом созерцательной деятельности, созерцательной части души является богословие, то есть знание Бога. Здесь имеется в виду не образование, не прочитанные книги, не знание о Боге, почерпнутое из учебников по догматике или по нравственному богословию, а имеется в виду то, что человек может говорить о Боге, потому что он Его знает. Потому что он с Ним был. Потому что он прожил с Ним часть своей жизни, и он может богословствовать. Плодом созерцательной жизни является богословие. Дальше Евагрий говорит о том, что все, и деятельность человека, приводящая к любви, и созерцание человека, приводящее к богословию, все рождается от веры и от созерцания вещей. Для него это двойственный, но, по сути, единый процесс. Вера и созерцание. Для него вера и есть созерцание. Сейчас мы говорим о вере по-другому, поэтому ошибаемся. Мы говорим неправильно о вере, неправильное ее формулируем, поэтому, естественно, не получаем в итоге-то ничего. То есть, не получаем ни измененной жизни, ни любви, ни богословия. Ничего не получаем, потому что вера сейчас – это принятие некоего разумом принимаемого положения, что Бог есть. Это, в сущности, проявление некоей рассудочной деятельности: ну да, есть, исходя из того, что мы видим в мире, наверное, есть. Мы это принимаем, но дальше это положение, это решение нашего рассудка, оно никак в нашей жизни не действует. Должно бы, но не действует. А, раз оно не действует на нашу жизнь, стало быть, никаких плодов и нет. А не действует на нашу жизнь потому, что никто и не говорит о том, что это должно действовать. Мы принимаем некоторые положения разумом, но живем совершенно не так, как нам этот разум предписывает. Например, с точки зрения научного мировоззрения, мы все понимаем, что Земля вращается вокруг своей оси, вокруг Солнца. Никак это знание на наш повседневный опыт не влияет. Это знание, которое не влияет на нашу повседневную жизнь. Таким же образом мы воспринимаем и веру в Бога. Бог есть, ну что, мол, из этого теперь следует. Я как жил, так и буду жить. Для древних же вера и созерцание совершенно неразрывно были связаны. Вера и есть созерцание. То есть, человек, обретая веру, он переживал, чувствовал присутствие Бога в этой жизни. Своей жизни. Именно переживал, и именно присутствие. То есть, для него Бог сразу становился не мыслью, не логическим допущением, не перводвижителем, как для Аристотеля или Декарта, а представление о Боге сразу становилось частью опыта, частью переживания мира, то есть, частью именно жизни, а не мысли. Человек видел, по сути дела, присутствие Бога в этой жизни. Не Бога Самого, лицом к лицу, а Его присутствие в этой жизни для него становилось неоспоримым явлением, практически, фактом. Вера, она сразу изменяла как бы точку зрения, с которой человек смотрел на мир. Он видел теперь этом мир совершенно иначе. Менялся сам ракурс зрения, само восприятие жизни. По сути дела, менялась феноменология явлений. Менялось все в человеке, он видел мир иначе. И это обретение иного видения мира и нового созерцания, собственно, и называлось верой. Так было у древних. По мысли Евагрия, есть силы, которые нас отклоняют от заповедей Божьих (которые внушают нам поесть, посмотреть телевизор, расслабиться, пожалеть себя, полениться). Все эти обычные страсти отвлекают нас от заповедей и мешают нам учиться любви. Мы их более или менее знаем, и, худо или бедно, как-то с ними пытаемся бороться. Дальше он пишет, что гораздо страшнее не те враги, которые отвлекают нас от исполнения заповедей, от любви, а гораздо страшнее те враги, которые направлены на созерцательную часть души. Он их называет более суровыми эпитетами: они враги всякой истины вообще. То есть, это самое страшное, что может быть. Это не просто лукавые духи, мешающие нам идти на службу, Это страшные враги, которые лишают самой возможности нам о службе подумать. Ведь страшно не то, что я на службу идти не хочу. Это плохо, но во всей этой борьбе для человека однозначно, что он на службу идти должен. Для него непоколебимым фактом является то, что он на службу идти должен. А когда враг обрушивается на саму созерцательную часть души, то человеку внушается мысль: «Какая такая служба, зачем она нужна? Это курам насмех. Это совершенно неправильно, совершенно очевидно, что никакой службы и быть не должно. Это пережиток прошлого, это недоразумение, возникшее в истории человечества, а человек, вообще, это делать не должен». Вот это страшно. Теперь у человека нет помыслов, движения сил, которые отвлекали бы его от исполнения заповедей. Ситуация гораздо хуже. Он вообще не делает ничего в отношении того, что могло бы быть ему полезным. Это принципиальная вещь, и именно об этом говорят молитвы очень многих святых, например, в молитвах ко Святому Причащению мы говорим, что «да не буду от мысленного волка звероуловлен». То есть, пусть меня именно мысленный волк не похитит. Именно тот, который не внушает мне помыслы лени, ибо это не страшно, я, по крайней мере, знаю, что лентяй, и сокрушаюсь, и плачу. А, будучи звероуловлен мысленным волком, я понимаю, что то, что я должен делать, я вовсе не должен. У меня искажается созерцание. Я по-другому вижу мир, и в этом мире нет места тому, что требует Бог. И сама мысль о Боге в конце концов, покидает меня. Где Он? Я Его не вижу, значит, Его нет. Я потерял созерцание мира в свете Божественной Премудрости. Я потерял веру. Даже если у меня есть представление о том, что Бог есть, я Его уже не вижу и не чувствую. Вот это, по мысли Евагрия, и является самым страшным.

"Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу. Ибо кого Он предузнал, тем и предопределил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями. А кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил". (Рим.1 8:29-8:31). Согласно посланию апостола Павла, кому Богом предопределено быть призванными, те и будут Им призваны. И никакой "Бог в наших глазах" здесь указан. Все решается лично между Богом и человеческой душой. Если кому-то предопределено быть призванным, на такового "Бог в наших глазах", возможно, и окажет влияние. Если так было задумано Богом.

Хорошо тут сказано про кривое толкование слов и поступков в отношении себя... Видимо, в момент, когда в человеке поднимается страстное стремление, именно в этот момент бесовское сознание овладевает человеческим сознанием и подменяет его. И после этого у такого обуянного человека бывают просто фантасмагорические идеи и трактовки происходящего. Видимо, поэтому святые отцы и советуют при таких вспышках, сопровождаемых обвинениями, злословием и прочим, ни в коем случае не впадать в раздражение, гнев, пытаться приводить какие-то доводы. О чем говорить, если говоришь, по сути, с вредоносной программой). Разум человека при этом выключен. Сказано молиться о таком человеке. Потому и заповеди даны "друг друга тяготы носить", " не судить", чтобы самому не быть осужденным, не превозноситься над таким человеком, потому что сам унижен будешь уже с попущения Бога для смирения.

Что значит любить ближнего «Возлюби ближнего, как самого себя». В XXI веке люди начали думать, что, чтобы возлюбить ближнего, надо сначала возлюбить себя. И вот, пока я себя не возлюблю, я никак не могу возлюбить ближнего. Это психологи так придумали. Они же не верят во Христа. И исходят из той точки зрения, что если ты счастливый человек, то тебе легче делать счастливыми других…Это работает, только к заповеди это не имеет никакого отношения… Это не касается любви. Это ж не любовь. Это просто нормальное отношение, которое целиком зависит от твоего состояния. А от меня не требуется жить по настроению. Христианство не предполагает, что ты должен жить по настроению. И должен исправлять свое настроение каким-то образом. Про это Христос тоже говорит: «Если вы любите любящих вас, какая вам награда?» Попросту говоря, если вам хорошо с людьми, и им хорошо с вами, ну и что из этого, какой в этом толк. Все люди так делают: когда у них хорошее настроение, они бодры и веселы, и улыбаются другим, и им с ними хорошо. Но христианства в этом нет, благодати в этом нет. А заповедь о любви к ближнему, как к самому себе предполагает, что человек это может делать только по благодати. Только. Сам он не может это делать. У него есть эта благодать. Она ему дается за то, что он решился исполнять эту заповедь. И он получает благодать, и по благодати оказывает любовь ближнему… В христианской практике забота [о ближнем] постепенно приведет к любви. Но поначалу речь идет не о большой и сильной любви, а просто ты должен позаботиться о человеке. Но в момент, когда ты заботишься о человеке, ты же перестаешь заботиться о себе. Когда начинается процесс заботы о другом человеке? Когда услышал заповедь, и должен теперь заботиться о другом. Но мне предлагают сначала позаботиться о себе. А потом, когда узнаешь, как о себе заботиться, потом пойдешь заботиться о другом… И пока я так учусь заботиться о себе, я, чисто объективно, заповедь Божью не исполняю. Я только готовлюсь когда-то ее исполнить. А смысл? Когда я, наконец, почувствую, что я могу начать заботиться о других (думаю, что я готов). И что я должен делать: я должен разрушать все то, что лет пятнадцать я созидал. Потому что забота о другом предполагает, что в этот момент о себе я должен забыть. И то, что я пятнадцать лет в себе культивировал, я должен теперь от этого отречься. Получается, что те навыки, которые я нарабатывал в течение пятнадцати лет, я теперь должен забывать, я зря их нарабатывал, потому что теперь я все то, что делал для себя, я должен делать для другого. То есть, кормить не себя, а другого, а значит, голодать, одевать не себя, а другого, в дом водить не себя, а другого, а самому жить на улице, машину покупать не себе, а другому – то есть должен думать о других. Я пятнадцать лет думал о себе, теперь мне надо думать о другом. И человек понимает, что пятнадцать лет он занимался ерундой. Потому что от всех навыков, которые были наработаны, приходится отказываться. По сути дела, [человек] мог все это делать с первого дня, когда услышал заповедь. Не надо ничего в себе культивировать, чтобы исполнить заповедь. И, заботясь о другом, ты стяжешь эту любовь… Когда у меня позитивное настроение, любить людей мне легче, это правда. Но в том-то и дело, что я должен любить людей и тогда, когда у меня негативное настроение, когда я в отчаянии, когда я в депрессии, когда я на грани нервного срыва, я должен заботиться о другом. Я должен. И если я этого не делаю, я укоряю себя в том, что я думаю только о себе. О своей боли, а не о чужой. На самом деле, я должен это делать (заботиться о другом и любить другого) всегда, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году, я должен думать о другом больше, чем о себе. В этом и рождается покаяние, когда я понимаю, что я не могу думать о другом не то что двадцать четыре часа в сутки, но даже и два часа в сутки не могу думать о другом, не могу молиться о другом (потому что молиться за ближнего – кровь проливать, я за себя-то не могу молиться, куда мне уж за другого), я не могу безостановочно растрачивать свою жизнь, мне становится себя жалко, я устаю, а человек звонит и просит помощи. Я понимаю, что по заповеди я должен оставить свою усталость, забыть о своих проблемах и пойти помогать другому, но у меня нет сил. И тогда я, доведенный до такого состояния, прошу помощи у Бога: «Господи, помоги, у меня нет сил». Я жалею себя, я люблю себя, мне жалко себя. А когда, конечно, у меня хорошее настроение, тогда все легко. Но христианство не зависит от настроения. Ведь, на самом деле, наша верность проявляется не тогда, когда мне легко исполнять заповедь Божью, а тогда, когда ее для меня исполнять невозможно… Если нет никакого подвига, в этом нет никакой благодати. Ты легкий на подъем, но благодати у тебя нет… Награду получит тот, кому трудно, «Царство Божье силою берется, и употребляющие усилие достигают его». Терпение является мерой нашего подвига. Так и любовью: если мы в хорошем настроении, позитивном настрое, мы любим других (нам кажется, что мы их любим), то да, это все легко, но надо культивировать не это хорошее настроение, при котором нам легко любить людей (потому что это не любовь). Любовь проявится, когда у меня плохое настроение, когда я жить не хочу, когда у меня ребенок любимый умер, а я иду и делаю то, что должен делать, потому что другому хуже, чем мне. Потому что Христос сказал: думай не о своем горе, а о горе другого человека. Вот тогда это и будет любовь, когда тебе трудно, не хочется, тебе хочется, чтобы весь мир исчез, а ты идешь и делаешь то, что велит делать Бог. Вот тогда это и будет, тогда ты поймешь, что такое любовь, когда тебе не хочется любить. Когда мы сводим Евангелие к одной строчке, и на этой строчки начинаем строить какое-то мировоззрение, какую-то позицию, какое-то богословие, мы всегда впадаем в нехристианское сознание. Христианство должно принимать Библию целиком. И если мы не можем принять ее целиком, мы обязательно породим сектантское мировоззрение. Не православное. Сектантское, потому что из целого вырезан кусок – сектор. А все остальное отвергнуто. Если мы рассматриваем какой-то вопрос, и строим на нем какое-то законченное мировоззрение, мы должны учитывать и другие места Священного Писания, чтобы не вырезать из контекста Евангелия только одно слово. Что мы читаем в Евангелии (от Луки): «Если кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а при том и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником». То есть, мы должны возненавидеть себя, а не возлюбить себя. Оно так и есть. Потому что любовь к себе, которая в нас есть – это эгоизм и гордыня, самоугодие, саможаление, самоволие – она-то и мешает любить других. И мы, начиная заботиться о других, приходим в столкновение внутри себя: любить-то другого мешает мое «я». Я бы любил бы кого-нибудь, но мне противно, мне жалко себя, мне трудно выйти навстречу другому человеку, мне трудно его понять, трудно принять – мое «я» мешает мне быть с другим. И это глубоко сидит в нас, это проросло все наше, это и есть самоугодие, это и есть первородный грех – любовь к себе. Ведь Бог себя не любит. Он любит других, поэтому Он и есть полнота жизни – Он изливает Себя на других, а не Самого на Себя. Это избыток жизни, потому она и есть жизнь, потому что она не в себе. Она всегда из себя. Это и есть то, что мы называем человеколюбие, щедрость, благость, милость. Потому что Он всегда за пределами собственного бытия, Он изливается преизбытком жизни. Это и есть жизнь, когда ты зациклен не на себе, а на всем вне себя. Ты не думаешь о себе. А наоборот, греховное состояние, это когда ты на себе замкнут, когда ты думаешь о себе, творишь волю свою, заботишься о себе. И для того, чтобы стать учеником Христа, ты должен отвергнуться себя, взять крест, «возненавидеть саму жизнь свою». Потому что она мешает мне быть со Христом, любить Христа, любить другого человека. Я должен возненавидеть себя. И эта ненависть к себе и разрешается покаянием. Сам Христос-то как жил: разве где-то Он подумал о Себе? Он не спал, не ел, Он все делал так, как велели Ему люди, и велел ему Бог. Он всегда в других, вплоть до креста своего. И к этому призывает нас. Да, мы не можем. Но в этой попытке служить другим мы и должны осознать, как мы далеки от Христа, как мы далеки от Его заповедей. Не культивировать любовь к себе, не повышать себе жизненный тонус и настроение, а наоборот, думать о другом в ущерб себе. Это будет мучительно, трудно, больно, но тогда это и будет именно служением Богу. Это и будет трудностью, которую мы преодолеваем, это и будет тем путем, который приведет нас к покаянию. Евангелие от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам, если пщеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в мире сем, сохранит ее в жизнь вечную». Если мы будем любить себя, то мы проиграем, мы погубим свою душу. И это все прекрасно понимали две тысячи лет. И поэтому учились не любви к себе, а учились умирать ради любви к другому. Мужчина, выходящий на бой, на Куликовскую битву, например, он идет умирать. Он знает, что он идет умирать, но он отдает свою жизнь за други своя, за ближних своих. Он отдает эту жизнь, самое ценное, что у него есть, он умирает, потому что не себя он любит. И он даже не думает в этот момент о том, что он пойдет в рай, и ему там будет хорошо. Нет, он думает о близких своих, что, если он не выдержит и сойдет с места, то, значит, близкие погибнут, значит, друг, который за его спиной, погибнет, значит, дети, которые остались дома, будут сожжены. Поэтому он должен стоять, как можно дольше, чтобы остановить это зло. Это и было заботой и любовью, именно поэтому они и могут попасть на небеса. Когда мы возвращаемся в контекст Евангелия, когда мы рассуждаем здраво, мы же понимаем, что это так. Что для того, чтобы любить другого, я должен возненавидеть себя. Я должен кусочек своей жизни отрезать, и отдать ему. Я могу пройти мимо, у каждого человека есть свои дела. Это его жизнь. И, вместо того, чтобы делать свои дела, он отвлекается и делает чужие дела, в ущерб своим собственным. Молодежь этого не понимает, но люди зрелые понимают, как коротка жизнь, как коротко время, нам отпущенное. Только зрелые люди начинают понимать, как мало живет человек, очень мало. Вот эти двадцать четыре часа, из которых большая часть людей тратит на сон восемь часов, треть своей жизни, из этих суток остается только шестнадцать-восемнадцать часов, и мне нужно сделать кучу дел, мне жизненно важных. И вдруг кто-то приходит, обращается, требует от меня что-то. Нужно ему что-то. И, вместо того, чтобы делать дела, жизненно важные для меня, человек делает дела, жизненно важные для другого. Он при этом испытывает раздражение, быть может, внутреннюю скорбь, потому что он хотел другое сделать. Но он делает то, что нужно людям, которые его просят. Он не испытывает от этого эйфории, радости, ничего не испытывает, потому что он понимает: моя-то жизнь кончается, я трачу ее на других. Ну ладно бы на семью, истратил на ребенка, он может, по крайней мере, можно надеяться, он тебе вернет когда-нибудь. А на чужого человека, которому что-то надо. С которым нужно куда-то пойти, что-то заплатить; деньги, которые ты мог потратить на себя, [на них] ты покупаешь для него. Ты не испытываешь от этого радости. Но ты делаешь это, потому что так велит Бог. И вот это и является любовью. И в этом терпение и подвиг. И поэтому это созидает душу. Но как это трудно… Христос сказал любить ближнего своего, и ты вслушиваешься, потому что хочешь, чтобы Бог вслушивался в трепет твоего сердца. Ты жалеешь, потому что хочешь, чтобы Бог пожалел тебя. Ты заботишься, потому что хочешь, чтобы кто-нибудь когда-нибудь о тебе позаботился…Потому что вы терпели и страдали ради Христа. Не надо никакой другой любви учиться, потому что уже все есть нашей душе. Учиться надо не любви к себе, а ненависти к себе, искусству умирать, как говорят святые. Искусству думать не о своих желаниях, а о желаниях других людей.

Как не навлечь на себя гнев Божий Преп. Ефрем Сирин: «Не смейся над огорченным, не радуйся, видя развращающегося, чтобы не прогневался на тебя Господь, и не остаться тебе без защиты в день скорби». Чтобы нам спастись в день гнева, надо нам потерпеть Господа тогда, когда нам очень трудно и кажется, что Он нас бросил. А второе условие – это не смеяться над огорченным и не радоваться, когда видим погибающего развращающего человека. Не смейся над огорченным. Неважно, совершенно неважно, в чем его огорчение. Потому что его Бог не слышит, не принимает его молитв, потому что он узнал, что заболел, стал немощным и на какое-то время пригвожден к койке. Или ему не хватает денег или еще чего-то. Когда мы, видя его огорченным, смеемся над ним, когда мы видим, что что-то у него не получается, а мы смеемся над ним, это, естественно, грех. Поскольку слово адресовано обыкновенным людям, понятно, что в естественном виде мы не собираемся смеяться. На самом деле, ни у кого нет желания смеяться над огорченным человеком. В нас это проявляется тогда, когда мы видим, что в беду попадает заведомый грешник. Не просто человек, который как все грешники, а когда попадает в беду отъявленный грешник, то есть, негодяй, чьи поступки вопиют к Богу, и о чьих грехах мы знаем. Или когда человек, который нас обидел, который причинил нам боль, вот когда он попадает в беду, тогда мы тоже можем так среагировать. Вот известный образ Книги Иова: Иов по понятным причинам оказал без дома, без социальной общности, сидит там на гноище, и у него проказа. Он страдает. Приходят три друга и начинают как бы жалеть, сострадать. Ни в одном из слов, которые они говорят, не видно, не слышно никакого хохота, насмешки. Формально, ее нет. Но, тем не менее, Иов говорит: «Зачем вы смеетесь надо мной? Вы пришли посмеяться, повеличаться надо мной». То есть, они формально не улыбаются. Но, по сути дела, это насмешка над Иовом, потому что они знают, какой он на самом деле есть, поэтому они к нему и пришли, но обвиняют его в каких-то несуразных смертных грехах, и, твори это Иов, они бы ему и руки не подали. А тут пришли укорять человека, сокрушенного Богом. То есть, вроде бы и не смеялись, а на самом деле, это насмешка, потому что это именно человек, который формально не смеется, но насмешничает, ерничает, говорит с сарказмом. Скажем, даже просто поучает удовольствие от того, что другому человеку, сокрушенному Богом, плохо. А Бог ведь смотрит не на то, что мы говорим, Он всегда смотрит на сердце, Он всегда смотрит на то, почему мы это говорим, как мы это говорим, какая у нас сердечная мысль, почему мы так говорим, и является ли то, что мы говорим, насмешкой, или не является. А если уж человек, паче чаяния, заговорил, то Христос говорит, что такой человек от слов своих может осудиться. Может получить осуждение себе, если он смеется над человеком огорченным и страдающим по воле Бога. Если даже в сердце мы просто превозносимся, ругаемся над сокрушенным человеком. Мол, вот говорил, говорил, а сам, смотри, что с тобой происходит. Если мы только думаем так, то и то не останемся без вины, а, если мы скажем это, то это, фактически, нас ждут какие-то злоключения, неприятности, которые мы, скорее всего, не перенесем. Вторая часть: «видя развращающегося». То есть, если ты видишь, что человек развращается, не радуйся, потому что это неправильно. Ты очень легко можешь уподобиться известному человеку, известному который говорил примерно так: «Благодарю Тебя, Господи, что я делаю то, и то, и то, благодарю Тебя, что я такой хороший, а не то, как этот плохой, проклятый мытарь». Здесь важно именно торжество своей праведности. Какая-то мысль, что я «не такой». Такое замечание, которым мы можем укорить человека, оно ни к чему хорошему не приводит. Скажем, фарисей, который превозносится над мытарем, или те фарисеи, которые превозносятся над блудницей, в сущности, оттого, что они скажут, какие они хорошие, а ты такой плохой, что это изменит? Ведь помочь это не может тем людям, которые грешат, и мне это помочь не может, скорее наоборот, только мешает. Исправить это зло не может, какой же смысл тогда все это говорить, какой же смысл тогда обличать и укорять ближнего, или, видя развращающего человека, воспламеняться тем, что сейчас мы будем пытаться его научить, втайне наслаждаясь тем, что мы не такие, как он. Мы учим его, воспитываем его, укоряем его, но на самом деле мы делаем это постоянно только потому, что мы видим, что он как бы оттеняет нашу собственную праведность. Ведь если мы сказали ему и раз, и два, и три, а он не слушается, то любой разумный человек оставит [это дело]: смысла-то нету говорить, раз он не слышит. Хотя это можно и с первого раза понять. Ну, сказали первый, второй, третий раз, а он не слышит. Очевидно, наше продолжение этой речи говорит только о том, что мы хотим над ним повеличаться. Что это постоянно подчеркивает наше самолюбие, подчеркивает, что мы «не такие, как он». А если это превозносит нас в собственных глазах, мы величаемся своей непохожестью на этого человека, то, соответственно, будем сокрушены и смирены, ибо всякий возносящий себя будет сокрушен.

Как реагировать на злословие Преп. Ефрем Сирин о том, как реагировать на то, когда тебя кто-нибудь будет злословить: как бы кто ни злословил нас, реакция у нас должна быть одна: не воспламеняться гневом, показав улыбку, со скромностью переменить раздражение ( https://www.youtube.com/watch?v=onJFjLaUf8I). То есть, не действовать ни по раздражению, ни по гневу. Мы, конечно же, всегда действуем по-другому, именно потому, что в этот момент мы или озабочены справедливостью, либо озабочены его [человека] спасением. Того, кто на нас разгневался, кто на нас кричит. Поскольку мы думаем не о воле Божьей, не о том, что Бог поставил нас в эту ситуацию, что Он навел на нас этих злословящих людей, чтобы мы смирились, и в смирении потерпев, стяжали благодать Божью, помолившись за обижающих нас. Потому что заповедь же ясна, она ясно говорит, что делать. И, поскольку мы думаем не о своем собственном сердце, мы думаем о справедливости, мы думаем о спасении другого человека, но только не о том, чтобы самим быть верными Христу, чтобы самим поступить так, как мы должны поступить, то у нас ничего, естественно, не получается. Мы всегда ведем себя неправильно, мы всегда в ответ на обиду, укоризну, несправедливость другого человека отвечаем гневом и раздражением, даже не взирая на то, что имеем совершенно определенную заповедь. Хотя мы должны смотреть прежде всего в сердце: а верно ли оно перед лицом Бога, действительно ли оно в том состоянии, в котором надлежит быть перед лицом Бога. Об этом мы должны были заботиться и с верой исполнять тот совет, который здесь дает Ефрем Сирин, то есть не раздражаться, не воспламеняться гневом, но со скромностью, показав улыбку на лице, раздражение переменить в мир. Конечно, тут очень важный момент, Ефрем Сирин с такой ситуацией не сталкивался, скорее всего, но мы иногда сталкиваемся с такой ситуацией: человек может не раздражаться, не воспламеняться гневом, может даже со скромностью показать улыбку на любое оскорбление и унижение, но делает это не потому, что он старается сохранить мир в своем сердце, а делает это по малодушию. Он хочет избежать конфликта. Если человек делает это, желая избежать конфликта, то сердцу своему он не поможет, даже ситуация его сердце усугубит. Это будет уже малодушие и человекоугодие. Как правильно терпеть скорби Преп. Ефрем Сирин: «Потерпи Господа в день скорби, чтобы Он покрыл тебя в день гнева». Особенно сейчас человек, слыша о скорби, понимает под этим некую объективную недостаточность: не хватает денег, заболел дорогой человек, какие-то неправильности совершает сын или дочь, печали оттого, что где-то идет война. Такие объективные источники печали, они, естественно, есть, и человек печалится. Печалится, скорбит, сетует – это такая печаль, которой Ефрем Сирин не имеет в виду. Просто потому, что он жил в другую эпоху, в другое время, в другом состоянии, и он не переживал по этому поводу (не было дочки, не было сына, не было жены, не было родителей к тому времени, когда он пишет, не идет война, он не следит за ней по интернету, у него нет проблемы с финансами, кризисными моментами экономики - ничего это его не волнует), и поэтому он говорит о другом. Мы должны понимать, что есть множество форм скорби, которые мы должны потерпеть, и эти слова относятся к любой скорби. Когда мы слышим эти слова, мы понимаем это, как какую-то объективную скорбь. Но на самом деле, дело в другом. По крайней мере, для верующего человека дело в другом. Мы, конечно, переживаем, что заболел кто-то из наших близких. Но мы же можем помолиться, чтобы Бог исцелил нашего близкого. И мы помолились, чувствуем, что Бог отозвался на нашу молитву, через три дня человек выздоровел. Или, например, денег не хватает. Мы знаем, надо помолиться: Господь, дай нам за квартиру заплатить. И, смотрим, неожиданно кто-то приносит, и все хорошо. На самом деле, любая скорбь, которую мы считаем скорбью, она, в сущности, таковой не является, потому что у нас есть дерзновенная молитва, которая избавляет нас от этой беды, напасти, трудности. На самом деле же скорбь – это есть такое состояние, при котором мы не ощущаем близости Бога к себе. То есть, мы ощущаем себя оставленными Богом, мы ощущаем себя угнетенными, заброшенными, одинокими. Не получается у нас ни налаживать отношения с Богом, ни налаживать отношения с людьми. Если бы это было возможно, то нам было бы, конечно, значительно легче переносить любую скорбь. Но скорбь и делает скорбью тот факт, что, на самом деле, нам одиноко: мы не чувствуем Бога вокруг себя, мы не чувствуем легкости молитвы, мы не чувствуем ничего. Наоборот, вместо этого мы ощущаем, видим, слышим, почти пьем приговор Божий, что мы грешники, что мы отверженные, что мы поруганы. Что нам никогда не спастись, что мы никогда не обратимся, что все напрасно. И это настолько серьезно, настолько обоснованное, на наш субъективный взгляд, ощущение, что это усиливает скорбь. Когда мы, на самом деле, не ощущаем никакой помощи и заботы Бога. Именно про это состояние и говорит здесь Ефрем Сирин. Что если такая скорбь нашла, то ее нужно потерпеть. То есть, не впадать в депрессию, в отчаяние, в уныние оттого, что Бог сейчас не слышит. Не разочаровываться, не опускаться, не падать вниз дальше, а понять, что на самом деле нужно просто потерпеть. Он каким-то образом умалил ощущение Своего присутствия в моей жизни. Надо это потерпеть, надо это прожить, надо это каким-то образом вытерпеть на просторах своей жизни. Если мы сохраним вот эту верность Богу во дни, когда мы не чувствуем Его близости, когда кажется, что весь мир на нас ополчился, тогда, когда произойдет что-то страшное и скорбное, когда мы будем переживать день гнева Божьего, когда справедливое Его возмездие на род человеческий, на наш народ, на мою семью или на меня обрушится, в тот день я могу спастись от Его гнева. Только потому, что когда мне было плохо и одиноко, я от Него не отрекся, я в уныние не позволил себе впасть. И вот это состояние, оно вдруг отыграется мне совершенно неожиданно: идет гнев Божий на все, а человек спасается от этого гнева, хотя, вроде, на него гнев и идет. Но спасается именно потому, что в день, когда ему было очень трудно, очень одиноко, он от Бога своего не отрекся.

Примерно один текст тиражируется, только авторство пророчеств объявляется принадлежащим разным старцам. Имена старцев разные, текст примерно один и тот же. Почему-то старцы ничего не говорят в этом тексте о наших грехах. Уже безотносительно этого текста можно сказать, что смысл ожиданий конца света сводится к тому, что из-за нехороших людей вокруг вся жизнь будет исковеркана и все погибнут. И так подспудно прививается мысль, что я-то мучаюсь из-за этих нехороших людей. А то, что суд Божий справедлив, и, раз мучаешься, то мучаешься за свои грехи и страсти - такая мысль не культивируется. И как душу свою спасть, чем именно - это еще поискать поучения на эту тему нужно.

О лукавстве, которое разрушает всю нашу жизнь Наше око лукаво: мы видим всех других плохими, себя – хорошими. Мы оправдываем себя, но осуждаем других – это лукавство, порченность. Мы всегда изворачиваем все так, чтобы нам выглядеть в собственных глазах и глазах других оправданными, а других людей – чтобы они были в наших глазах осуждены. То есть, они виноваты, а мы – нет. И вот это лукавство, эта наша испорченность разрушает всю нашу душу изнутри. Она как тление, как плесень. Мы в тление погружены, в нас очень много лукавства. Но самый большой вред лукавства в том, что мы не знаем собственного лукавства. Мы не понимаем, насколько мы подобны бесам. И вот для того, чтобы это наше лукавство обозначить, чтобы эту нашу порченность увидеть, нам и посылается та жизнь, которая у нас есть. И те люди, которые нам посылаются. И те грехи, которые мы делаем. Потому что, что такое грех? Грех – это обозначение невидимой испорченности. Это как берешь полено: сверху – хорошее, постучал – гниль. Это гнилое полено, хотя снаружи оно хорошее. Грех проявляет, выявляет внутреннее содержание нашей жизни, внутренности нашей. Он показывает, насколько мы лукавы. Саму по себе порчу внутри не видно. Она не проявляется, она там внутри киснет. Вроде бы дерево стоит, а внутри оно уже все истлело. Толкни, и оно рухнет. Грех помогает нам понять, насколько мы порченные. Насколько внутри нас тли, темноты, неосвященной, не просвещенной ни светом, ни святостью Божьей. И исповедь – это как раз заглядывание в темные закоулки души. Вы заходите в себя и вытаскиваете, выпрямляете обнаруженную там кривизну… [Нужно понять, в чем же заключается грех твоего поступка, в чем вы неправы. Пример: что на самом деле меня подвигло накричать на ребенка?] А может и греха там нет, а грех в том, что я, накричав на ребенка, разгневавшись на ребенка, потом усомнился в том, что я сделал, начал рефлексировать по этому поводу. Более того, накричал-то я справедливо, а потом пошел просить у него прощения. И это обнаруживает, на самом деле, мое тщеславие: я очень хочу, чтобы у меня были ровные отношения с ребенком, чтобы он меня любил. Я очень хочу, чтобы он меня любил. Это тщеславие. И грех был бы в этом. Я очень хочу, чтобы хоть кто-то на свете меня любил. А значит, я отношусь к ребенку, как кошке или собаке, а не как к человеку. Это животное безусловно любит, а с человеком все не так. Ребенок – это тот, кто требует воспитания, то есть, волевых усилий по тому, чтобы развивать человека. Я не всегда должен нравиться своим детям, как не всегда нравится учитель. Обоим детям Отца из притчи о блудным сыне Он не нравился. Но Он поступал правильно и в отношении того, и в отношении другого. И Бог не всем нравится, Он не старается всем угождать. Он всех любит, но не угождает людям. Это люди должны ему угодить. И, когда мы срываемся на ребенка, этот гнев может быть и нашим капризом, и нашим возмущением. И мы должны проанализировать, есть ли там лукавство в этом гневе, или нет. И в чем там это лукавство, в чем там эта неправда, в чем там порченность нашего сердца. Исповедование, то есть вытаскивание своего внутреннего мира, оно и предполагает исследование, не просто обозначение поступков, а суд над собой, над своей темнотой, над своим лукавством. И, когда мы определяем эту порченность, ее приговариваем: я порченный человек, я больной человек, я гордый, я завистливый, я думаю только о себе. Я пришел к Тебе, чтобы получить от Тебя что-то, а не отдать Тебе свою жизнь или то, что у меня есть. И много чего мы постепенно могли бы в себе найти, если бы не лукавили. В том-то и состоит главная беда лукавства, что оно не позволяет видеть своего лукавства. И нам нужна очень большая работа над собой. Очень подлинный труд покаяния, молитвы, а главное – переформатирования своей жизни по заповеди Божьей. Начните исполнять хоть одну заповедь, и вы увидите, как поднимется целая буря, песчаная, грязевая буря из вашего сердца, оправдывающая вас, и говорящая, почему вы эту заповедь исполнять не можете. Или не хотите. Вы все будете оправдывать себя,и вот это и есть, пока вы не приговорите, не скажете, что вы не исполняете заповедь, потому что вы ненавидите Бога, любите себя больше, чем других, или еще что-то. Вот, когда вы это увидите и осудите это в себе состояние, и оплачете это состояние, тогда сердце исцелиться, потому что это кусочек тьмы, который мы вытащили из себя и выложили на свет Божий. И этот свет исцеляет. Вот это состояние присуще каждому человеку. Каждый из нас – лукавый человек. А раз главная беда лукавства в том, что мы не видим собственного лукавства, отсюда и нужен очень внимательный суд над собой. А не над другими. А наш разум долгие-долгие годы нашей жизни развращался. Развращался именно тем, что мы судили других людей. Мы привыкли судить других людей. Наш ум привык к тому, чтобы всегда всех осуждать… Нам нужно вынести свое суждение об этом человеке. Мы настолько к этому привыкли, что судить самих себя, естественно, потеряли навык, мы не можем. И нам нужно всерьез относиться к нашей исповеди, но мы привыкли к этому относиться формально. У нас нет суда над собой, в лучшем случае отчет о сделанной работе. Эта работа может быть отрицательная, но все равно мы отчитались. Мы берем только как бы поступки, как бы только вершки нашей жизни, а та интенция нашей жизни, та нелюбовь к Богу, та нелюбовь к человеку, то самолюбие, самоволие, самость, которая и является, на самом деле, причиной всего – мы не видим этого. Мы не судим себя за это. И поэтому нас ждет Страшный Суд. Потому что: «не водворится у Меня лукавый человек». Конечно, есть от чего впадать в размышление, уныние, депрессию. Но лучше мы эту депрессию переживем здесь, чем будем переживать ее там. Попробуйте хотя бы три дня прожить так. И вы поймете все, что вам необходимо понять о человеческой жизни. Каждый из нас знает, что он грешник. Каждый знает, что он лукавый человек, даже если он не видит, в чем его лукавство. Но мы все-таки ходим в церковь, причащаемся. Почему? Потому что мы верим, что Бог нас простит и помилует. Мы грешники, мы надеемся на милость Божью. А остальные грешники? Если они обратятся к Богу с такой же самой надеждой на Его милость, Он их помилует или не помилует, точно так же, как и нас. То есть, мы ничем от других людей не отличаемся. Мы нуждаемся в Его неизреченной милости. Значит, если мы будем честными, так скажем, по совести мы должны относиться с милостью так же и к другим, как хотим ее себе. Проживите так, хотя бы три дня, милуя всех, с кем встречаемся, потому что мы сами нуждаемся в милости. Вот вам и подвиг. Вот вам труд: духовный, аскетический. Начните его делать. И вы закончите свою жизнь там же, где ее закончил Сысой Великий. Потому что, как только вы захотите быть просто не лукавыми хотя бы в одном маленьком деле, через этот канал свет Христов, свет Божий, будет проливаться в наше сердце. Но мы так не делаем никогда. Мы не хотим, чтобы нас судили, но судим. Мы хотим, чтобы нас помиловали, но не милуем сами. Мы не хотим, чтобы нам делали замечания, но делаем другим. Мы хотим, чтобы нас терпели, но терпеть никого не хотим. Вот это лукавство есть в каждом человеке. Вы раздражились на другого человека. Хотите, на вас раздражаться? Не хочу. Тогда не раздражайся на других. Но я не могу не раздражаться. Хорошо, раздражайся, разрешаю. Тогда не ропщи, когда на тебя кричат и раздражаются другие люди. Они тоже не могут сдержаться. Все просто. Выпрями эту кривизну. Будь прямым в этих отношениях: как я к людям, так люди ко мне. Как я хочу, чтобы ко мне Бог, так и я должен относиться к людям. Если мы этого не сделаем, нам не пройти в Царство Божье. Это серьезный вопрос, на что мы надеемся. На веру? Так и бесы веруют и трепещут. Что-то должно быть в нашей жизни, что-то такое из того, что здесь сказано. Хоть что-нибудь. Хотите спастись? У вас нет никаких препятствий, Бог простил вам все ваши грехи. Вот и не замечайте грехи других. Ну как же, тогда мы превратимся во что-то страшное, ужасное, мир рухнет. Вас что Бог поставил над миром командовать? Он как-нибудь позаботится о мире. Вы хотите мир изменить или спастись? Человек, который хочет спастись: так провались все пропадом, я хочу спастись. Я не буду никого судить. На самом деле, если так скажут хотя бы половина церковной полноты, то есть половина тех людей, которые нынче ходят в храм, то изменится вся жизнь и история нашей страны, и уж, тем более, нашей Церкви. Мы снова станем солью, которая предотвращает этот мир от тления. Мы не хотим этой солью быть. У нас двойной стандарт. Везде и всегда. Поэтому это и есть лукавство. Мы испорчены, потому что мы к себе хотим относиться так, а к другим иначе. Мы хотим, чтобы Бог нас любил, а других наказывал. Мы хотим, чтобы Бог нас миловал, а с других взыскивал. Это нечестно. Это лукаво. Как хочешь, чтобы Бог относился к грешникам, окружающим тебя, так Он будет относиться и к тебе. Если ты хочешь, чтобы Он тебя миловал, относись так же и к другим – милуй и проси у Бога милости для всех. Это путь, который выводит нас. Только попробуйте так жить. Хотя бы день. Потом три дня. И вы поймете, что происходит в вашем сердце, как выйти на истинную дорогу. Всякое наше лукавство – это место, за которое цепляется сатана. «Коготок увяз, всей птичке пропадать». Если в нас сатана остается, его власть над нами остается, то мы не можем войти в Царство Божье, потому что мы сохранили в нашем сердце место для него. Он начинает нас расшатывать и разрушать. А чтобы он этого не делал, надо изгнать всю тьму из себя. Мы тратим огромные силы на то, чтобы поститься, или читать молитвы, или ходить в храм, а на самом деле, это все работает только в том случае, если мы исполняем заповеди Божьи. Само по себе это никакого значения не имеет.

Видимо, жены уже не верят в действенность избирательной системы))

Надо ли исправлять человека Преп. Ефрем Сирин: «Не представляй предлога: этот брат делает вред товариществу. Но ты не делай зла другому, и не входи в сообщество с делающими зло, потому что Бог испытует сердца и утробы». Смысл в том, что мы чрезвычайно часто свое возмущение, свое укорение, свое нравоучение, поучение или обиду прикрываем тем, что мы заботимся о благе нашего совместного общежития: о благе Церкви, о благе общины, монашеской или мирской, о благе коллектива, о благе семьи. О чем угодно мы так заботимся. И вот эта «забота» о благе какой-то общности, забота о спасении какой-то общности и побуждает нас делать разные замечания, укорения, нравоучения, тем или иным способом стараться как-то человека исправить. А Ефрем Сирин говорит, что делать мы этого не должны. Почему? Во-первых, потому что есть игумен, есть начальник, есть муж – есть кто-то, кто перед лицом Бога отвечает за эту ситуацию. То есть, какой-то человек, которого Бог и поставил начальником над какой-то общностью, о которой идет речь. Не бывает общество без начальников. Кто-то там поставлен над ними. Это его задача. Если мы, не соотносясь с ним, начинаем кого-то учить и поучать, то мы восхищаем себе власть, которая нам не принадлежит. Мы как бы бунтуем против Бога: этот начальник ничего не понимает, он никуда не лезет, он плохой. А вот я настоящий, я ревнующий о благе этого сообщества, я и буду сейчас тут выступать. Фактически мы восхищаем власть, которой Бог нам не дал. Во-вторых, исправляя другого, мы сами делаем зло, так как нарушаем заповедь о любви: мы же должны носить немощи немощных, а не себе угождать. Христос понес наши немощи и умер за наши грехи и болезни, и вовсе не для того, чтобы нас укорить, или обличить, или наказать. А, как раз, для того, чтобы нас спасти. Он взял на себя наши грехи и понес наши болезни, ранами Его мы исцелились, поэтому для христианина другого пути, как идти по стопам Христа, попросту нет. Если мы начальники – тогда да, от нас взыщут, если мы не воспитывали тех, кого должны воспитывать. Но если мы - овца, а не пастырь – то наше дело распинаться, если это потребуется, терпеть всякий раз и понимать, что друг друга немощи носить – это и есть крестный путь. И третье, что , может быть, самое важное и глубокое – что, на самом деле, если бы человек имел чистые умные очи, и мог бы этими чистыми умными очами посмотреть в свое сердце, то он бы понял, что на самом-то деле нас злит его поведение. Что, на самом-то деле мы прикрываем свою злобу каким-то благочестивым, но лицемерным прикрытием. На самом-то деле, по совести, по-честному, нас это просто злит. А мы должны все, по заповеди, покрывать любовью. От нас требуется, чтобы мы все терпели, всему верили, всего надеялись, все переносили. И вот апостол Павел пишет: «Мы, сильные, должны немощи немощных носить, а не себе угождать». Но нас злит же, что он так делает! Поэтому возмущаемся. Мы гневаемся. Мы сердимся. Внутри нас все кипит, мы понимаем, что это кипение плохое, надо честно сказать, что мы разозлились, сначала раздражились, потом разозлились, и нам хочется, вот чтобы-то ни стало, поставить человека на место. Но это, вроде как, гордо, это не по любви. Тогда мы оправдываем, чтобы спрятать свою нелюбовь, свою гордость, свою нетерпимость к проявлениям и ошибкам другого человека, мы прикрываем это благом коллектива, благом некой общности, благом вообще. А по совести, мы просто разозлились на этого человека. Или, тот же апостол Павел говорит6 «Если впадет человек в некое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным». То есть, если мы видим реальный грех, если действительно нужно благо, то это слово будет сказано нами кротко. Если же оно с кипучей раздраженностью, гневно, с сарказмом, то есть, не кротко, тогда не обольщает пусть человек сам себя: он просто выливает зло из своего сердца. А, если бы он наблюдал за собой, как советует апостол Павел, то знал бы, что главное – это все делать с любовью.

Кому можно делать замечания Преп. Марк Подвижник: «Того, кто не состоит в подчинении тебе, не обличай в проступке в лице ибо это дело более власти, чем совета». Человек не должен делать замечания, если не принужден к этому волей Божьей. Если воля Божья не принудила его к тому, чтобы он следил за какими-то людьми, смотрел за ними, отвечал за них, то он не имеет права делать им замечания. Он не отвечает за них, он не властен над ними. Бог не поставил его над этими людьми. В этом смысле важно понимать, что и семья это есть определенная иерархия, и родители имеют [право] делать замечания в отношении детей, а дети не имеют право делать замечания в отношении родителей. Муж есть глава жены, он тоже может делать замечания своей жене, но никогда не нужно забывать, что она – сонаследница вечной жизни. Что она, хотя и должна его слушаться, но это послушание не административное. Он не на работе, он не в среде своих подчиненных, он глава, но не начальник. Он глава, но не администратор. Не надо путать директора офиса с главой. Потому что это совершенно разные вещи, организационно и органически. И поэтому муж, хотя и имеет на это право (действительно имеет, в отличии от жены), но он должен мудро, очень осторожно использовать это свое право, эту свою власть, потому что они в равных отношениях к друг к другу, в том смысле, что их связывает взаимная любовь и взаимная ответственность над детьми. Пользоваться этим своим правом мужчина должен очень трепетно и осторожно, чтобы не навредить своей семье и тем отношениям, которые его связывают с супругой. И действительно, любое обличение, делаемое человеком, показывает, что тот, кто обличает, имеет на это власть. Значит, если я решил обличить своего брата, то у меня есть какая-то власть над ним. Я показываю эту свою власть. А кто мне дал эту власть? Откуда она у меня? Кто дал мне право обличать этого человека? Кто вложил во мне слово, чтобы я пророчествовал? Кто мне вложил такое дерзновение, чтобы я шел и обличал? Конечно, Бог может это сделать, но человек обличающий должен предоставить доказательства того, что он действительно послан Богом на обличение этого человека. А иначе он самозванец: кто дал ему право меня обличать, меня учить, мне делать замечания? Конечно, в евангельском тексте есть подобные слова: «Если согрешил против тебя брат твой, иди и обличи». Скажи ему об его грехе. Но это представляется действием, именно напоминающим то, о чем говорит здесь Марк Подвижник – это действие совета, а не власти. Я прихожу к брату, и говорю, как бы советую, не имея над ним дерзновенную власть, а используя как бы некий совет: «Ты знаешь, брат, мне кажется, ты ошибаешься. Надо бы делать так и так. Мне так кажется. Потому что апостол, или Евангелие, или пророки говорят то-то и то-то». Но именно как совет, как общение равных, а не как обличение власть имеющего… Если кажется, что человек совершил ошибку или грех, должно сказать: «Слушай брат, мне кажется, у тебя здесь проблема, давай помогу, потому что это опасно». В виде совета. Не свысока. Не свысока своего опыта или начальственного положения. Вот это надо уметь делать. Надо иметь в своем сердце понимание того, что люди - не подчиненные тебе. Что есть люди, на которых ты можешь повысить голос, а есть люди, на которых нельзя повышать голос. Об этом еще в Книге притч сказано немало, иначе любая дружба развалится. Почему он и разваливается у людей, которые пытаются вместе что-то делать, вместе управлять, вместе строить бизнес. Потому что они забывают, что дружба и административное подчинение – это разные вещи. Не нужно путать обличение с советом. Начальник может подойти к подчиненному и дать ему совет. Может придти и показать свою административную власть. В одном случает он будет милостивым, в другом – справедливым. Но друг, брат, товарищ, люди, находящиеся в одной сфере, в одном социальном, духовном, властном статусе, они ни в коем случае не должны никогда показывать свою власть, потому что этой власти у них нет над этим человеком. И от этого очень много проблем в повседневной человеческой жизни. Начальник в отношении своих подначальных, священник в отношении своих прихожан, своего прихода, игумен в отношении своего монастыря, епископ в отношении своей епархии, митрополит в отношении своей митрополии имеют право обличать. Но он имеет право обличать только своих пасомых, в пределах своей епархии. Он не может использовать эту власть в другой епархии. Он не может наказать священника другой епархии, просто сделать ему выговор. Как отец не может наказать чужого ребенка или сделать ему выговор. Он может посоветовать, но употребить власть он не может. Это смешение понятий власти настолько значимый элемент межличностных отношений, что пренебрегать им нельзя. Хотя бы потому, что каноническое право очень четко регламентирует и описало те случаи, когда эта власть, в том числе власть запретительная, наказующая и обличающая может быть употреблена.

Воистину воскресе!