Olqa

Так Вы спросили - когда служба? Сейчас спрашивают лишь только - нужна ли трансляция? Если все же примут решение за интернет прямую трансляцию, хотела бы попросить наставления, ну или памятки что ли какой о том, что такое Богослужение и как с ним должно. Чтобы не получился такой радостный привет от Оптины в виде Богослужения. Там, где будет ссылка на него. Пожалуйста!

Вот подумалось. Конечно хорошо, если уже приобретенная монашеская Любовь умеет пробить нашу гордость. Это трогает, это остается в памяти. Не знаешь, живя в миру, чем оправдать, когда принявшая Ангельский чин, одаривает далеко не Любовью. Сегодня слушала Житие вмц. Евфимии Всехвальной (память вчера, 29-го) и вспоминала рассказ, прочитанный вчера здесь о событиях в Черноостровском монастыре. И сравнивала ((( Рассуждать конечно легко. Но вспомнилась одна матушка старенькая из этого монастыря, правда, встретились мы с ней в другом месте, в местной командировке. Она душою своею - Любовь во Христе. Для меня это воспоминание - утешение.

У меня ответ традиционно не точный, но предполагаю, что встретившийся текст не останется без пользы для Вас. Пока точную ссылку дать не могу, где взяла его. Там был вопрос от молодой девушки, которая решила из бежать всяких мирских катаклизм в личной жизни. Это ответ: В Ваши 16 лет рановато принимать жизненно-важные решения. Желание уйти в монастырь именно одно из них, потому что туда уходят раз и навсегда. Конечно, допустимо в начале съездить, посмотреть, пожить и потрудиться в качестве паломницы для того, чтобы познакомиться с монастырем, сестрами и самим монашеством. Из Вашего письма видно, что с последним Вы вряд ли знакомы. Поэтому Ваше желание действительно похоже на выбор "легкого пути". Но легкий путь в монашестве невозможен, Господь обещал всем Своим последователям путь узкий и тернистый, идти которым решаются немногие. Монашество - путь еще более трудный, чем христианство в миру, поэтому иногда он именуется "бескровным мученичеством". Ваши представления о монастырях, скорее всего, сформировались из чтения художественной литературы и просмотра кинофильмов. Причем, в большинстве своем, западных, т. е. повествующих о жизни католических монахов. Православное монашество сокровенно, не спешит открывать своих тайн первому встречному. Поэтому в художественной литературе, за очень редким исключением, отсутствуют достоверные образы православных иноков. Духовную же литературу, повествующую о монашеской жизни, написанную самими иноками, Вы, скорее всего, не читали. А если и читали, вряд ли Вам кто-то смог правильно объяснить то, что там написано. Если бы Вы знали, что такое современный женский монастырь, не в Ваших мечтах, а на самом деле, вы вряд ли бы захотели решить Ваши жизненные проблемы путем поступления в него. В кинофильмах и романах в монастырь уходят, как правило, от несчастной любви или других жизненных невзгод. На самом деле, это заблуждение. Свойственно лжеименному разуму мерить все своими мерками, поэтому и не представляет он, что могут существовать какие-то другие причины, ему не ведомые. Каковы бы ни были невзгоды, монастырская жизнь гораздо тяжелей, требует больших лишений, а главное - самопожертвования и самоотдачи. Такова эта жизнь, что на себя у человека попросту не остается ни времени, ни сил. Поэтому нельзя уйти в монастырь, прежде не поняв, для чего нужна монашеская жизнь, не полюбив ее всем сердцем, несмотря на видимые ее трудности. Как и невозможно уйти в монастырь не полюбив Бога, Которому монах приносит себя в жертву. Жертва заключается в том, что переступив порог святой обители, инок уже не принадлежит себе, но только Богу. Вся его жизнь отныне - непрестанное исполнение заповедей Божиих, или, по-другому - воли Божией. Если вся наша жизнь - борьба, а это именно так, жизнь христианина - битва против духов злобы поднебесной (Послание св.ап.Павла к Ефесянам, 6; 12), темных демонических сил. Монашество в этой войне - "спецназ", то есть, иноки - не много не мало, те воины, на долю которых выпадают самые тяжелые, опасные, ответственные "задания"; эти воины должны быть хорошо подготовлены к их исполнению, знать и уметь многое, что простым солдатам не обязательно. Теперь немного о буднях современного женского монастыря. Готовы ли Вы ежедневно, без выходных работать по 10-14 часов на коровнике, огороде, стройке, кухне, прачечной, пекарне и. т. д.? Придется выполнять грязную и тяжелую работу, за которую возьмется не всякий мужчина. Хотите Вы или нет, спрашивать не будут! День в монастыре начинается в 5 часов утра, заканчивается в лучшем случае в 23, а иногда и после полуночи. Днем отдохнуть удается в очень редких случаях. Несколько часов в день у насельника монастыря занимает молитва и богослужение. А это, поверьте мне, не один год прожившему в монастыре, труд ничуть не меньший. Для тех, кто к нему не привык и не полюбил - неподъемный. Вообще-то насельница монастыря обязана совершать молитву непрестанно в уме. Это кроме богослужения, продолжительность которого составляет до восьми часов в день. Но каждый день на богослужение имеют возможность ходить лишь мантийные монахини, т. е. те, над которыми уже совершен постриг. Он совершается не сразу, мантии предшествует несколько лет послушничества. Послушницы обычно ходят лишь на праздничные службы, и то не на все; большей частью они трудятся. В труде проверяется, насколько серьезно их решение, воспитываются качества, необходимые для дальнейшей монашеской жизни. Питание в монастырях скудное. Мясо есть не положено. Посты соблюдаются строго, в полном объеме. Кроме еженедельной среды и пятницы, в монастырях постятся еще и в понедельник. Постами вкушают пищу только растительного происхождения, иногда - рыбу. Большинство женских монастырей, особенно новооткрытых, очень бедны, поэтому далеко не всегда даже в разрешенные дни могут позволить себе молочные продукты, яйца и рыбу. Пищу вкушают только в трапезной, личных продуктов не имеют. Вообще монах не имеет собственности, кроме самого необходимого. Сестры за пределы монастыря выходят только по монастырским делам. Иногда можно встретиться с родственниками. В отпуск монахини ездят раз в несколько лет - проведать родителей, но чаще - по святым местам. Живут они по несколько - от двух до четырех - человек в одной келье (комнате). Зарплату в монастыре, разумеется, не получают. Монастырь предоставляет одежду, питание, жилье, все необходимое. В монастыре не читают газет и журналов, не смотрят телевизор, не слушают радио, на редких магнитофонах - только духовные песнопения. Если Вы думаете, что монахини - Ангелы, ошибаетесь. Они такие же люди со своими недостатками и немощами. Как сказал один из персонажей сказки "Золушка": "Мы не волшебники, мы только учимся". Человек приходит в монастырь, чтобы уврачевать свою душу. На это необходимо время. Если некоторые и достигают святости, то на старости лет. Там, где собирается много людей, особенно в женском коллективе, обязательно бывают неурядицы во взаимоотношениях - люди есть люди. Необходимо много мудрости, любви, снисхождения, а главное - терпения, чтобы сохранить мир. Существуют и другие духовные проблемы, которые Вам будут не совсем понятны. В числе их, например, полное отсутствие духовного руководства в современных монастырях, а значит, возможности получить своевременный разумный совет в сложившейся тяжелой ситуации, внутренней или внешней. Монашескую жизнь называют наукой из наук, а ей кто - то должен учить. Учить - то как раз, как это ни странно, некому. Учатся, так сказать, заочно, по книгам. Обязанности священника ограничены регулярным совершением богослужения. Кроме того, как правило, в женских монастырях служат "белые" (т. е. женатые) священники. Святой преподобный Исаак Сирин говорит, что у желающих жить монашеской жизнью духовным руководителем должен быть обязательно монах, так как белые священники не знают и не понимают этой жизни. Готовы ли Вы, N., к такой жизни? Не станет ли Вам тяжелее, чем сейчас? Вы, наверное, спросите, для чего же тогда вообще уходят в монастыри? Попытаюсь ответить. Уходят не все, а избранные. Не может человек принимать на себя ничего, если не будет дано ему с неба (Евангелие от Иоанна, 3; 27). Далеко не все, даже глубоко верующие люди, призваны и способны к такой жизни. Великий учитель монашества 7 - го века прп. Иоанн Лествичник говорит: "Если бы знали, какие скорби ждут монахов, никто никогда не пошел бы в монастыри" - мне, монаху, как никому другому, хорошо известно, что это значит. Но тот же святой говорит дальше: "Если бы знали, какие радости ждут монахов в Царствии Небесном, все, не задумываясь, пошли бы в монастыри". Добавлю. Не только в Царствии Небесном, но уже здесь, в земной жизни тот, кто проводит подлинно монашескую жизнь, испытывает временами неизреченную благодатную радость. Сначала изредка, потом чаще и сильнее. Радость монаха - Господь, Который посещает его сердце. "Чем больше прохожу путь жизни и приближаюсь к концу его, тем более радуюсь, что вступил в монашество, тем более воспламеняюсь сердечною ревностью достигнуть той цели, для которой Дух Святой установил в Церкви монашество. Милость из милостей Царя царей, когда Он призовет человека к монашеской жизни, когда в ней дарует ему молитвенный плач и когда причастием Святаго Духа освободит его от насилия страстей и введет в предвкушение вечного блаженства. Оставил я мир не как односторонний искатель уединения или чего другого, но как любитель высшей науки; и эта наука доставила мне все: спокойствие, хладность ко всем земным пустякам, утешение в скорбях, силу в борьбе с собою, доставила друзей, доставила счастье на земле, какого почти не встречал. Религия вместе с этим обратилась для меня в поэзию и держит в непрерывном чудном вдохновении, в беседе с видимым и невидимым мирами, в несказанном наслаждении", - - пишет свт.Игнатий (Брянчанинов). Но чтобы ощутить эту радость, ее нужно "заработать" тяжелым монашеским трудом. Понять монашескую жизнь и по - настоящему захотеть жить ею может только тот, кто, имея глубокую веру, не один год прежде проводил церковную жизнь: регулярно посещал богослужения, много и часто молился дома, строго соблюдал посты, часто причащался, любит читать духовные книги, совершает паломничества по святым обителям, но самое главное, - строит свои отношения с окружающими в соответствии с Божиими заповедями, изложенными в Евангелии. Для такого человека вера и все, что с ней связано, - главная потребность души. Недостаточно иногда ходить в храм, соблюдать православные обычаи, которым учила бабушка. Недостаточна вера только как культурно - историческая традиция. Она должна быть живой - наполнять всю жизнь человека, все ее проявления без исключения. Наполнять ум, сердце и душу. Заповедь: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя (Евангелие от Луки, 10; 27) - должна стать целью жизни, главным ее содержанием. Только тогда возможен серьезный разговор о монашестве. "Прежде чем стать монахом, нужно сделаться совершенным мирянином" (свт. Игнатий Брянчанинов). Это значит, что живя в миру, христианин должен исполнить все заповеди и стяжать добродетели, насколько это возможно в миру. Но и этого мало. Желающий поступить в святую обитель должен уже в миру начать приготовлять себя к монашеской жизни. Монашеская жизнь есть "житие постническое", поэтому христианин должен приучать себя к монашескому посту. Употреблять преимущественно простую и недорогую пищу, совсем отказаться от мяса (молодым - и от вина), соблюдать пост в понедельник, приучать себя к воздержанию, не объедаться. Не менее важен пост душевный - воздержание от мирских впечатлений. Желающий стать монахом отказывается от посещения мирских зрелищ и увеселений: баров, дискотек, ресторанов, концертов, театров, фестивалей и т. п. - выставки и музеи допустимы. Ходить в гости, вообще поддерживать знакомства нужно с рассуждением, преимущественно - с людьми благочестивыми. "С преподобным станешь преподобным, с человеком нечестивым - развратишься" (Псалтирь). Жизнь монаха - непрестанная молитва Богу. Вряд ли сможет проводить такую жизнь тот, кто не позаботился о том, чтобы в миру приобрести молитвенный навык. Молитва - не легкое занятие. Только тот способен жить в монастыре, кто больше всего на свете полюбил молитву и все, что с ней связано: храм, богослужение, духовное чтение, богомыслие. Еще в миру необходимо установить себе молитвенное правило. Оно читается утром и вечером, продолжительностью до одного часа; дольше пока не надо. Днем, если есть время, можно помолиться, сколько будет желания. Существенную сторону молитвенных занятий выражает апостольская заповедь: непрестанно молитесь (Первое Послание к Фессалоникийцам, 5; 17). Лучше всего исполнять ее читая непрестанную молитву Иисусову: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго". Ее читают всегда, при любых обстоятельствах, с утра до самого вечера, стоя, лежа, на ходу, в транспорте, за едой, при любых занятиях - ходят и повторяют со вниманием, про себя в уме; наедине - вслух или шепотом. Именно для занятий непрестанной молитвой монаху вручаются четки. Любящий молитву непременно полюбит и храм Божий. Божий дом станет его родным домом. Такой человек ищет всякую возможность лишний раз побывать за богослужением или, если нет службы, хотя бы зайти приложиться к иконам. Естественно, он постарается найти себе при храме работу, чтобы таким образом освободившись от необходимости в миру зарабатывать на жизнь, иметь возможность чаще посещать богослужение. При этом нужно иметь в виду, что православный храм не в состоянии выплачивать большую зарплату. Как правило, она значительно ниже прожиточного уровня. Особенно же такой человек полюбит Божественную Литургию, так как во время нее совершается Таинство Евхаристии (по - другому Причащения). Хлеб и вино действием Божественной благодати становятся истинными Телом и Кровью Христовыми, причащаясь которых, христианин принимает в свое сердце Самого Сына Божия. Тайна сия велика есть. Вкусивший яко благ Господь, постарается причащаться почаще, несмотря на труд подготовки, состоящий из поста и молитвы. Все это нужно делать постепенно, не самочинно, т. е. по благословению и под руководством опытного монаха, непременно в священном сане. Один из монашеских обетов есть обет послушания. Монах обязан слушаться монастырское начальство и духовного отца. Без благословения, как в монастыре, так и в жизни монаха, ничего не делается. Отношения между духовником и иноками примерно такие же, как между любящими друг друга родителями и детьми, с той лишь разницей, что в миру иногда дети могут возразить или не послушаться, в духовной же жизни так поступать не принято. Добрый плод такие отношения принесут только тогда, когда будут доверительными, основанными на взаимном уважении и любви. При кажущейся внешней простоте и легкости, необходим немалый труд, для того, чтобы научиться послушанию. Эта христианская добродетель является одной из основных, особенно значимой в монашестве. Посту, послушанию, как впрочем, и другим монашеским добродетелям лучше начать обучаться заранее, еще находясь в миру. Для этого необходимо поискать духовного руководителя. Найдя духовного отца, с ним необходимо обо всем советоваться, во всем его слушаться, открывать все, касающееся как внутренней жизни, так и внешней, в первую очередь уделяя внимание своим взаимоотношениям с другими людьми. Духовного отца заранее необходимо поискать еще и потому, что может сложиться так, что в монастыре человека, к которому было бы полное доверие в духовных вопросах, не найдется. Святитель Феофан, Затворник Вышенский, еще в 19 - м веке писал, что духовного руководителя лучше найти до вступления в святую обитель, так как в монастыре найти его будет уже затруднительно. Для того чтобы правильно понять, что такое монашеское послушание и остальные монашеские делания, необходимо читать книги Святых Отцов на аскетические темы. Чтение духовных книг является одним из средств приготовления себя к жизни в монастыре. Читать нужно в первую очередь следующих авторов: преподобных Иоанна Лествичника, Авву Дорофея, Иоанна Кассиана Римлянина, Варсонофия Великого и Иоанна Пророка, Исаака и Ефрема Сиринов. Особенно актуальны творения авторов последнего времени: свт. Игнатия Ставропольского (Брянчанинова), свт. Феофана Затворника, Оптинских старцев, и пока не прославленных: игумена Никона (Воробьева) "Нам оставлено покаяние", валаамского схиигумена Иоанна (Алексеева) "Загляни в свое сердце", современных греческих подвижников. Полезны также жизнеописания подвижников благочестия 19 - 20 веков. Прочитанное в миру пригодится еще и потому, что насельник современного монастыря обычно настолько занят послушаниями, что не всегда имеет время на духовное чтение. А сочинения свт. Игнатия (Брянчанинова) важны современному иноку настолько, что советую отложить свое поступление в обитель до тех пор, пока не удастся ознакомиться хотя бы с его книгой "Приношение современному монашеству" (V том "Творений"). До монастыря надо озаботиться приобретением личной библиотеки аскетических творений Святых Отцов, так как в обители такой библиотеки может не оказаться, а средства на приобретение книг вряд ли будут. Имея у себя книги Святых Отцов, насельник не только сам получит неоценимую пользу от чтения, но сможет пользовать и братию, предоставляя свои книги для общего чтения. Личная библиотека необходима, даже если существует библиотека монастырская. Опыт всех, живших в современных монастырях показывает, что духовные книги являются ничем не заменимым советником и утешителем, и поэтому должны всегда быть в келье инока. Книги - единственное богатство монаха, на которое не распространяется обет нестяжания. Подготовить себя к исполнению обета нестяжания можно приучив себя в личной жизни пользоваться только необходимыми вещами, избегая излишеств. Не менее важно на все траты, способы заработать денежные средства и операции с ними брать благословение своего духовного отца. Это поможет хотя бы частично избежать излишних попечений, смущений ума и расстройств, которые неизбежны в денежных вопросах. Советы, здесь данные, будут полезны не только человеку, готовящему себя к монашеству, но пригодятся и любому, независимо от того, пойдет ли потом человек в монастырь, или нет. Но в первую очередь, N., я кратко изложил по Вашей просьбе, что нужно тому, кто хочет уйти в монастырь. А для того, чтобы стать настоящей монахиней - нужно еще больше. Что именно - наверное, здесь говорить рано; об этом написаны многие тома, которые могут составить целую библиотеку. Наверное, прочитав это письмо, Вы поймете, что Ваше желание уйти в монастырь преждевременно, во многом происходит от незнания. Скорее всего, это был порыв души, который уже прошел. Если же Вы еще не разочаровались, Вы мужественный человек. Давайте попробуем подумать, что же реально можно предпринять в Вашей ситуации. Во - первых, не нужно принимать скорых решений, которые, как правило, оказываются опрометчивыми. Плата за жизненные ошибки - скорби. Их и так хватает, не стоит умножать. Правильные решения, как и целебные плоды, вызревают долго. Они зависят от многого, в частности - от перемены обстоятельств, в которых необходимо научиться терпеливо выжидать. В любом случае, поучитесь терпению, - - пригодится всегда. Терпеливый человек - первый мудрец. В терпении научитесь прощать, особенно, людей, которые Вас любят, хотя иногда в своей любви и проявляют неразумие. За любовь прощают многое. Из сложившихся обстоятельств нетрудно понять, что невзгоды неизбежны, а земное счастье переменчиво. Да и многие ли находят его? Кроме этой жизни, ее счастья и удовольствий, богатств и наслаждений, есть другая жизнь - жизнь души, которая протекает хоть и в некоторой зависимости от жизни земной, однако, по своим духовным законам. Жизнь человека не может быть полноценной, а, значит, счастливой, если духовные законы в ней не учитываются. Они изложены в книге "Новый Завет", по - другому - "Евангелие". Потрудитесь с ней ознакомиться. Эта книга читается не один раз. Мудрые люди перечитывают ее постоянно, имеют рядом с собой. Она - первый и лучший советник. Прочитав Евангелие, возможно, Вы захотите прочитать и другие духовные книги, которые помогут найти ответы на многие жизненные вопросы. Хорошо бы также, Наташа, Вам начать молиться дома и ходить в церковь. В храм нужно стараться ходить каждое воскресенье и в большие праздники, стоять всю службу. Там можно не только помолиться, можно также спросить совет у священника, из Ваших сверстников найти себе добрых друзей, а возможно, и такого человека, который потом разделит с Вами жизненный путь. Ведь там собираются люди, в том числе и молодые, для которых главное в жизни - возлюби ближнего, как самого себя. Как же это отличается от модной современной морали: "возлюби самого себя и любой ценой заставь любить тебя других!" Простите за многословие. Может быть, Вы не совсем будете согласны, но надеюсь, что написанное хоть в чем - то поможет Вам. С любовью о Христе, иеромонах Сергий.

Должность преображает человека, особенно начальственная. Опыт конечно только мирской. Но, по рассказам, процесс одинаков и среди монастырских. Мы все хорошо представляем обязанности, но не имеем представления, пока не коснется, об ответственности.В миру, например, зная, что твоя ответственность простирается до уголовной ответственности, причем и за поступки других, ты поступаешь во многом странными для других способами. В меру своих духовных, душевных, физических, психических возможностей.

Ирина, та сторона, где у Вас правая рука. Под календарем.

"Всемирный Светильник" митр.Вениамина Федченкова,глава "Дивное Дивеево". После кончины матушки Александры (так будем звать ее далее) в общине остались на житие три послушницы: Евдокия, Анастасия и Фекла. Они избрали между собою старшей Анастасию. В течение семилетнего заведования общиною она собрала 52 сестры. В числе их поступила вдова из г.Тулы, Ксения Михайлова Кочеулова с малолетнею дочерью Ириною. По смерти Анастасии она и сделалась начальницею общины.    Это была маленькая, сухая на вид женщина, крайне сурового нрава. Она не жалела даже своей дочери. Когда той кто-то подарил чайник и чашечку, то Ксения Михайловна не успокоилась до тех пор, пока Ирина не разбила их и не закопала черепки в земле. Вследствие такой строгости сестры начали расходиться: из 52 послушниц через год осталось лишь 12. Но зато они уже оказались крепким фундаментом для будущей обители. Скоро к ним стали прибавляться новые ревнительницы спасения; и в 1825 году, когда о.Серафим вышел из затвора и мог уже вполне руководить общиною, в ней снова было 50 сестер. К концу же жизни его под управлением Кочеуловой было уже 47 келий и до 113 сестер. Такой строгий характер ее объяснялся не только природными ее свойствами, но вызывался пользою общины: нужна была строгая дисциплина для монастыря, особенно в начале создания его. Не терпела она, например, когда послушницы шили себе красивую одежду. Сподобившаяся впоследствии быть участницей видения Божией Матери (1861г.) Евдокия Ефремовна была одно время келейницей у Ксении Михайловны. Как-то она подпоясалась красными тесемочками. Увидела это матушка. “Что это, — говорит, — вражью-то силу ты на себя надела?” Взяла их, да в печке и сожгла. В другой раз Евдокия пришла в храм в новенькой ряске, хорошо скроенной в талию. А начальница достает ее своею клюкою (посохом) и спрашивает, не узнавая: “Кто это? Кто это?.. Ах, это всечестная Евдокия!.. Что это ты делаешь, матушка? На что это ты восемь-то бесов себе посадила? Выпори, выпори четыре-то беса” (четыре клина из ряски).    И сам о.Серафим с похвалою отзывался о ней. Посылая в Казанскую общину новую послушницу, племянницу Евдокии, впоследствии монахиню Ермионию, которая и рассказывала все это автору Летописи, батюшка сказал тетке: “Отведи ее к матушке Ксении Михайловне”. А обращаясь к отроковице, добавил: “Во, матушка! Ксения-то Михайловна — жизни высокой. Бич духовный, матушка!” “И вправду, — дополняет мать Ермиония, — она была строга: станет выговаривать, думаешь, вот-вот убьет, сейчас тут умрешь. А кончит, сделается прещедрая”. И велит, бывало, дочери Ирине прочитать соответственное Житие святого. Сама-то она была неграмотна. “Вот видишь ли, Евдокиюшка: как трудно идти-то в Царствие Небесное? Ведь оттого так-то я и выговариваю. — Ну, матушка, иди”. А потом или сама сунет, или дочери велит дать какой-нибудь подарок.    Но и при всем том о.Серафим не вполне одобрял ее крайности. Например, он просил ее умерить строгость церковного устава, который она держала по Саровскому образцу. Но она решительно отказала в этом батюшке, ссылаясь на правила, заведенные еще при о.Пахомии. Может быть, это было одною из причин, почему о.Серафим потом создал свою общину. Недоволен был батюшка и строгостью в пище у матери Ксении. Ксения Васильевна (мать Капитолина) рассказывала следующее: “У нас в трапезе была стряпухой строгая-престрогая сестра. Всем была хорошая сестра; да как еще то было при матушке Ксении Михайловне в старой обители, а матушка-то Ксения Михайловна, не тем будь помянута, была очень скупенька, — так строго заведено было, что по правде, частенько сестры-то друг у друга хлебец тихонько брали. Вот и узнал это батюшка Серафим, да и потребовал ее к себе. Пришла она, и я в то время была у батюшки. Отец Серафим разгневался на нее и так страшно, строго и грозно ей выговаривал, что страх и ужас охватил меня”. Та ссылалась на приказы начальницы. А о.Серафим ей “все свое”: “Так что же, что начальница! Не она моих сироточек-то кормит, а я их кормлю. Пусть начальница-то и говорит: а ты бы потихоньку давала да не запирала. Тем бы и спаслась! Нет, матушка, нет тебе моего прощения! Сиротам да хлеба не давать?” Вскорости эта сестра занемогла и умерла.    Кочеулова управляла Казанскою общиной долго, сорок три года.    Перед своею смертью она дала приказание, чтобы в течение сорокоуста принимать и кормить всех странников. И совершилось нечто необычайное: имевшихся запасов муки, крупы и пшена должно было бы хватить на половину срока, а их достаточно оказалось на все 40 дней. “И все тогда очень дивились этому!” — рассказывала старица Дарья Трофимовна, бывшая в то самое время там на стряпушечьем послушании... Ин — суд Божий, ин — человеческий... Бог один — истинный судия! Иные святые были при жизни строгими: различны у Бога дары Духа.    После смерти в келье Ксении остались очень немногие, но характерные предметы: икона Скорбящей Божией Матери, картины страстей и бичевание Спасителя... Все такое — суровое... А из ее вещей — начальнический посох, символ власти и строгости, и еще — часы с боем, взятые из Тулы, для точности распределения порядков.

Ирина, расписание на главной странице сайта. Марин, ну да, примерно то же имела ввиду, что "глазки не выковыривать". Раньше в паломнической трапезной мыли посуду и с диска слушали Псалтирь. "Блажен муж" сочетался с "куда горчицу дели". Тут конечно много чего надо трудами достигать.Слово Божие конечно же освящает. Не хочется привычки и согласия на упрощенный образ жизни, когда не сходя с дивана, начинаешь проводить духовную жизнь. Потом, слабо разбираясь в грехах, которые позаморочнее, чем "не осуди", не хотелось бы пребывать в ложном состоянии, что ты вот молодец, растешь себе, не выходя из квартиры, а на самом деле летишь в тар-тарары подземные.

Так другие отцы скитские тоже говорят: нет другого, кроме Малоярославецкого. Примерно так же, как авторше за столом по рукам на первой трапезе с сестрами, нам досталось в храме, когда мы хотели поставить свечи. Паломническая группа задержалась в пути, служба уже шла. Нас буквально окружили безмолвно и беззвучно сестры, взяли в плен нас и наши свечи, прошептав, что они знают, куда их поставить. Мы без боя сдались и капитулировали на территорию, а затем и за ее пределы. Прониклись наставлением, что в монастыре все строго здесь. Но осадок остался. Про пост № 166 были не в курсе тогда. ))

Ну значит теперь на Ранней клирос будет больше, чем один человек )). Простите за последующую кучу-малу озвученных мыслей. В храме в поселке особенно напряженно со Всенощными. Народа очень мало. После помазания совсем мало - кроме дежурных у подсвечников несколько человек. В одну из суббот уложились за один час сорок пять минут. Это, правда, рекорд. Обычно за два-два с небольшим. Поначалу был ропот, потом стала смиряться с мыслью: слава Богу, что хоть так. Потом привыкла, и в Оптине стало трудно выстаивать службы. Настоятель (предполагаю, что не только нашего храма) не приветствует поездки на сторону, растаскивания прихода по старцам и чудотворцам и монастырям. А одна матушка, полюбившая Оптинские службы, имела неосторожность в своем храме сказать - а вот в Оптине не так. Получила ответ - вот и езжайте в свою Оптину.Честно сказать, это сравнение - а вот в Оптине не так - почти постоянно присутствует на службах. Припомнились ощущения, когда приезд в книжный Сретенского монастыря совпадал со временем службы. Трансляция там давно, в том числе на территорию книжного магазина. Совесть начинала мучить, что занимаюсь тут разглядыванием книжек, когда идет служба. Работу книжного конечно же не прекращают, но как же неуместны все наши дела в это время. Еще один помысел - нууу, мы теперь будем кто Оптинским, кто Соловковым, кто Валаамским. Вернее, мы уже и теперь они есть, но тут уже как-то как бы выделяемся - даешь трансляцию Оптины и никакую больше. На Валаамском Подворье (простите, повторяюсь уже не в первый раз) следом за открытыми дверями Алтаря во время Литургии, трансляцией, как сейчас в Казанском в Оптине, последовало общее чтение молитвы перед Причастием: Вечери Твоея тайныя днесь...Вспоминать это действо ну очень больно. Там не большой храм и совсем непонятно для чего трансляция была, тем более колонки висели почти под потолком. На Литии отцы в конце храма стоят, а их возгласы от алтарной части сверху слушаешь. Как перестроить свои зрение-слух? В Веденском и правду соглашусь - к сожалению нет трансляции. Там порою хор не слышен. А в Казанском редко когда возглас служащего священника слаб в Алтаре. Все остальное слышно. Читающие - как на подбор с хорошей дикцией и голосом. Конечно сравниваю с храмом, когда вся кафизма в женском исполнении - как одно слово, только ну очень протяжное. Получилось совмещенные рассуждения и о трансляции внутри, и о виртуальной. Не всем будет понятно, о чем я. Но надеюсь буду услышана))

Марина, да все нормально. )) Будет так, как будет. Вон голосование какое - все видимые и невидимые Админы, админы, и сама Оптина.ру голосует за)) Мы же просто обмениваемся мнениями. Вот думаю над словами отца Ипатия. Сестричка как раз на днях рассказала, что, когда у него спрашивали: "А Вы что думаете по этому поводу?", он отвечал: "А я ничего не думаю по этому поводу, я молюсь, как могу по этому поводу". Мне хотелось бы Олю Тампи видеть на ее привычном месте в Оптине, где ее уже давненько нет. А с трансляцией - даже и не знаю, совсем наверное забалует)). Кто будет фотографировать из партера самые самые эпизоды?

Тропари каждого дня можно прямо с утра прочитать, за молитвенным правилом. Что, для этого нужна трансляция из самой Оптины?))))) Уже СТОЛЬКО возможностей всего и вся. Духовная жизнь прямо в интернет перемещается. Молитвы по интернету - пожалуйста! Сорокоуст немедленно в Алтарь - пожалуйста! Богослужение прямой трансляцией - пожалуйста! Как будто в Козельске нет храмов )). Или в любом другом месте. Хотелось бы, чтобы духовные люди с опытом, стажем и в соответствии со своими рангами рассудили, что нам полезно, а что нет. Марина, за совет благодарю! Уступать место было некому - храм пустой был совсем. Там просто было свободное местечко на лавочке, после целого дня в Оптине непросто на ногах было стоять)). Трансляции на улице очень и очень рада. В храме - нет. На улице ты на улице. А в храме ты в храме. За подругу Вашу рада. Но знаю, что многие и многие люди с трудом привыкают, мягко сказать, ко всем этим новшевствам. Ведь не только же присутствуют за Богослужением первый раз приехавшие. Знаю, что многие не находят в себе сил в большие праздники бывать в переполненных храмах. О смирении все понятно. Но совершенных людей нет. Легко и просто порассуждать на тему чужих слов, обвинить, как обычно злых, а нет, теперь помягче говорят - строгих - бабушек. Если бы было все так просто ((((

Вчера вечером в Казанском встала справа, прямо возле транслирующей колонки. Не знаю как объяснить...Если бы в это же время была служба в другом храме без колонок, ушла бы туда, пусть бы было плохо слышно. Странное чувство - я в храме, а слушаю радио. Предлагаю принять решение отцам. Ведь как мы может знать, что полезно для нас? Есть ли разница - в храме, во время службы слушаем мы богослужебные тексты или в любом другом месте? Важно ли всю службу слушать ( а они в Оптине продолжительные), или хорошо и 15-20 минут слышать? Можно ли выбрать, например, только Шестопсалмие или кафизмы, или канон. Можно ли в это время жарить картошку? С чем сравнить отличия реального присутствия и виртуального? Одно время часто слушала Акафист преподобному Амвросию Старцу Оптинскому с диска. Да, с какого-то времени текст и пение братии стали фоном звуковым, привычкой. Да и дела отвлекают, домашние могут что-то спросить ну и т.д. Чего никогда с Божией помощью не было в храме. Еще просто ассоциации - священник один говорил, что имеющиеся в его храме святыни - мощевички и что-то еще, не помню - выносят редко для поклонения. Когда они присутствуют в храме постоянно, то у народа теряется благоговейное отношение, они становятся привычными. Другое дело при редком к ним доступе. Представила такую ситуацию - да, будешь ждать, как встречу, желанную и долгожданную. Приведенный пример подходит (для меня) и для трансляций из Оптины )). Важна ли прямая трансляция? Или можно для себя скачать на т/к "Союз" уже имеющуюся Всенощную Оптинскую?

Да, и особенно об этом думаешь, читая Жития святых. Например, сегодняшних трех сестер мучениц. Святые девицы Минодора, Митродора и Нимфодора Святые девицы Минодора, Митродора и Нимфодора (305–311), родные сестры, происходили из Вифинии (Малая Азия). Отличаясь особым благочестием, сестры-христианки пожелали хранить девственную жизнь и не соприкасаться с миром. Они избрали себе уединенное место в пустыне и проводили свою жизнь в подвигах поста и молитвы. Слава о святой жизни девиц скоро распространилась, так как по их молитвам стали совершаться исцеления больных. Вифинской областью управлял в то время правитель по имени Фронтон, который приказал схватить сестер и привести к нему. Сначала он пытался убедить их отречься от Христа, обещая большие почести и награды. Однако святые сестры твердо исповедали пред ним свою веру, отвергнув все предложения правителя, объяснив ему, что они не дорожат временными земными благами и готовы умереть за своего Небесного Жениха. Придя в ярость, правитель обрушил свой гнев на старшую из них – святую Минодору. Святая мужественно терпела муки и, наконец, воскликнула: «Господи Иисусе Христе, веселие сердца моего, надежда моя, приими с миром душу мою!» и с этими словами предала дух свой Богу. Через четыре дня привели на суд младших сестер Митродору и Нимфодору. Перед ними положили для устрашения израненное тело старшей сестры. Девицы плакали о ней, но были также непреклонны. Тогда подвергли истязаниям святую Митродору. Она скончалась, призывая до последнего вздоха возлюбленного ею Господа Иисуса Христа. Затем подвели третью сестру Нимфодору. Перед ней лежали тела замученных старших сестер. Фронтон надеялся, что это зрелище устрашит юную девицу. Делая вид, что он сожалеет о ее молодости и красоте, он стал ласково убеждать ее поклониться языческим богам, обещая высокие награды и почести. Святая Нимфодора, отвергнув его речи, разделила участь своих старших сестер. Она была замучена до смерти ударами железных прутьев. Тела святых мучениц хотели сжечь на костре, но сильный дождь угасил разведенный огонь, а молния опалила Фронтона и его слуг. Христиане взяли тела сестер и погребли с почестью около так называемых Теплых вод в Пифиях (Вифиния). Часть мощей святых мучениц хранится на Афоне в Покровском соборе Русского Пантелеимонова монастыря, а рука святой Митродоры находится на Святой Горе в монастыре Пантократор.

Чуточки в тему: О сердце, духовном зрении свят. Феофана на Еф. 1:18-19 http://bible.optina.ru/new:ef:01:18#svt_feofan_zatvornik Вторая производительная в деле христианского ведения сила есть сердце чистое, в коем от действия благодатного дара премудрости и откровения разверзаются очи видети. Кто сего сподобляется, у того являются просвещенные очи сердца. Святой Павел молится, да дарует их Бог ефесянам. Дух премудрости и откровения и сердце очищенное — разны: тот — свыше от Бога, это — от нас. Но в акте образования христианского ведения они нераздельно сочетаваются и только совместно дают ведение. Сердце, как ни очищай (если можешь без благодати), не даст мудрости; а дух премудрости — не придет, если не уготовано ему в жилище чистое сердце. Сердце — здесь не в обычном смысле; а в смысле внутреннего человека. Есть в нас внутренний человек, по Апостолу Павлу, или потаенный сердца человек, по Апостолу Петру. Это Богоподобный дух, вдунутый в первозданного. Он не сокрушимым пребывает и по падении. Отправления его суть страх Божий, в основе коего лежит уверенность в бытии Бога с сознанием полной от Него зависимости, совесть и недовольство ничем тварным. — Эти проявления духа видимы у людей на всех степенях их образования и по всей земле. Назначение духа, как дают разуметь отправления его, есть держать человека в соотношении с Богом и Божественным порядком вещей, помимо всего окружающего его и текущего окрест его. Чтоб исполнить как должно такое назначение, ему естественно должно принадлежать ведение Бога и Божественного порядка, и того лучшего бытия, чутье которого свидетельствуется недовольством всем тварным. Оно, надобно полагать, и было в первозданном до падения. Дух его ясно зрел Бога и все Божеское, — так ясно, как ясно видит кто здравыми очами вещь пред собой. Но с падением очи духа закрылись, — и он уже не видит, что видеть было ему естественно. Сам дух остался, и очи в нем есть, — но закрыты. Он в таком положении, в каком тот, у кого бы веки срослись. Глаз цел, жаждет света, ищет, как бы увидеть его, чуя, что он есть; но сросшиеся веки мешают ему открыту быть и прямо войти в общение со светом. Что дух в таком положении в падшем, это до осязательности очевидно. — Зрение духа человек хотел заменить умозрением, отвлеченнеишими построениями ума, идеальничанием, но из этого ничего никогда не выходило. Свидетельство тому — все философские метафизики. Пересмотревши их все, получим только удостоверение, что есть что-то высшее, лучшее, совершеннейшее, нежели что видит глаз и до чего можно доходить операциями рассудка, а что такое — не досязаемо для ума. О том у нас — одни гадания, которые не представляют духовных, Божественных вещей в том виде, в каком они есть сами в себе. Дух у всех есть, но у всех закрыт и забит в разных, однако же, степенях, смотря по преобладанию над ним телесно-душевных стремлений и навыков, по указанию и увлечению их. Божественная благодать, зовущая ко спасению в Господе, действует прямо на дух. И он, укрепясь воздействием благодати, приходит в движение, возвышается над душевнотелесностию, увлекает их вслед себя и делает, что человек всем своим существом решает — быть с Господом и ходить по воле Его. Проходит до духа благодать чрез слово Евангелия. Потом, когда в человеке совершится то, что должно быть совершено его пробужденным благодатию духом, тогда по учреждению Божию на земле во спасение наше он сподобляется таинств — крещения или покаяния, — и благодать Божия вселяется в него, срастворяется с его духом, сочетаваясь воедино. С минуты первого действия благодати на дух очи его начинают открываться, а по восприятии благодати в таинствах они совсем становятся отверзтыми. Смотрите, как у новокрещенного или только что покаявшегося живо соотношение к Богу; как чутка его совесть, как верно оценивает он все настоящее и, минуя его, зрит чаянием только невидимое будущее. Дух начал зреть духовное, Божественное, как тот, кому операциею разъединены веки и глаза открыты, начинает видеть окружающее. Но зрение и телесное имеет степени, тем паче духовное. Упражнение зрения дает видеть все большее и большее; обозревать все ширше и ширше, дальше и дальше. Так и в духе, первый абрис духовного, принятый в оглашении, в общем очерке, все более и более уясняется, узреваются подробности, замечаются предметы в первом взоре закрывавшиеся другими. Когда-то дойдет он до того, чтобы все озреть и ходить в сем зрении, как в раю?! Все, что можно духу нашему узреть, при крайнем его усилии и при обильнейшем действии благодати, — все то открыто нам в писаниях апостольских и пророческих. Открыто: но не всяким видится вдруг, как только откроет он Библию. Узревание того или другого, даже в словах нередко читанных и обдумыванных, производит руководящая спасаемого благодать. Но если б дух наш, под действием благодати, узрел и все, возможное узревать в настоящем нашем состоянии, — все это будет сравнительно с тем, что и как узрится в будущем, только зрением, похожим на смотрение сквозь тусклое стекло. Не у явися, что будем (1 Ин. 3, 2). Намеренно излагаем всю эту историю духовного зрения, чтоб точнее определилось, чего желает святой Павел ефесянам, молясь, чтоб Бог дал им просвещенные очи сердца. Он желает, чтоб они были возведены до ясно-зрения духовного, Божественного порядка вещей (экономии спасения), сколько то возможно для нас на земле, ибо желает, чтобы то, что сам он зрит, зрели и они, — но выше Апостольского зрения не было и не будет. Три предмета узреть желает святой Павел ефесянам просвещенными очами сердца: 1) что дается христианам тотчас за последованием их гласу звания, и вообще здесь еще, на земле; 2) какое славное и богатое достояние ожидает их в будущем; 3) как много иждил Бог силы на устроение спасения верою и образование верующих. Так у блаженного Феодорита: «Умоляю, чтобы зрение ума (духа) вашего озарилось мысленным светом, и могли вы как познать, к чему мы призваны (1), так предуведать величие обетованных благ (2). Но, говоря плотским языком и будучи не в состоянии, как хотел бы, прославить Владыку и показать величие даров, божественный Апостол собирает вкупе многие именования, усиливаясь, по мере возможности, выразить это. Посему слагает вместе выражения: упование звания, богатство славы достояния, благоволение воли и иное, сему подобное. Сказал же: преспеющее величество силы, представив в уме бесчестие креста и помыслив, что совершено им. Ибо сие и присовокупил: по действу державы и крепости Его, — и проч.» (3). Все это предметы, которых познать и душеспасительно содержать никто не может, кроме тех, у которых благодать Божия делает очи сердца (внутреннего человека) просвещенными. Блаженный Феофилакт пишет: «Просвещенна очеса… яко уведети… то есть да даст им дар — быть просвещенными чрез Духа. Ибо если Дух не откроет сокровенных таинств, другим каким-либо образом невозможно научиться им. Ибо Он один, — и никто другой, ни Ангел, ни Архангел, — испытует вся и глубины Божия (1 Кор. 2, 10). Душевен же человек не приемлет яже Духа Божия (14). Итак, когда Духом откроются нам тайны, тогда мы вступаем в состояние Боговедения, просвещаются очи наши, и мы уже не колеблемся сомнениями, но видим все, как есть». — То есть, тогда исполняется над нами апостольское благожелание: яко уведети вам. Кое упование звания, и кое богатство славы можно относить и к одному и тому же, то есть, будущему славному состоянию верующих. Но можно и различать, относя упование звания к тому, что тотчас обещается зовомым проповедию Евангельскою, и тотчас, по уверовании и приятии таинств крещения и миропомазания, дается, а богатство славы относя к будущему прославлению верующих. Что обещается зовомым, если последуют званию? — Отпущение грехов, благодать Святого Духа к стяжанию святости и сыноположение, как предызбрание к вечному блаженству. Все сие тотчас и дается, как только последует кто званию, и справедливо может быть названо упованием звания в отличие от упования славы, означаемого здесь — богатством славы достояния во святых. Тут то же происходит, что у хозяина, который зазывает работников и дает им что-нибудь еще прежде начала работ, как только они согласятся у него работать, удостоверяя, что расчет полный будет по конце работы. Так и Господь зовет к Себе на работу — жить по воле Его, и тотчас дает оставление грехов, благодать и усыновление. Кто потрудится как должно, тому в другой жизни делается полный расчет, или полная награда, которая уже будет не по труду, а по широте милости Божией, которая трудом только как поводом воспользуется для обогащения работавших нескончаемыми благами...(далее - по ссылке в начале поста)

"Чем больше прохожу путь жизни и приближаюсь к концу его, тем более радуюсь, что вступил в монашество, тем более воспламеняюсь сердечною ревностью достигнуть той цели, для которой Дух Святой установил в Церкви монашество. Милость из милостей Царя царей, когда Он призовет человека к монашеской жизни, когда в ней дарует ему молитвенный плач и когда причастием Святаго Духа освободит его от насилия страстей и введет в предвкушение вечного блаженства. Оставил я мир не как односторонний искатель уединения или чего другого, но как любитель высшей науки; и эта наука доставила мне все: спокойствие, хладность ко всем земным пустякам, утешение в скорбях, силу в борьбе с собою, доставила друзей, доставила счастье на земле, какого почти не встречал. Религия вместе с этим обратилась для меня в поэзию и держит в непрерывном чудном вдохновении, в беседе с видимым и невидимым мирами, в несказанном наслаждении. Скуки не знаю, время сократилось, понеслось с чрезвычайной быстротою, - как бы слилось с вечностью; вечность как бы уже наступила. Тех, которых угнетает скорбь, пригоняет к моей пристани, приглашаю войти в мою пристань, в пристань Божественных помышлений и чувствований. Они входят, отдыхают, начинают вкушать спокойствие, утешение и делаются моими друзьями". Святитель Игнатий Ставропольский

Отрывок из "Тихих яблонь" Сергея Дурылина: "...Суть дела была в том, что бабушка, будучи уже в средних летах, даже близких к преклонным, и пользуясь уже духовною почтительностью соживущих, внезапно так воскорбела духом, подпала под такую истому тоски и уныния, что попустила, по словам Марьюшки, «возле себя бытии некоему духу смертному». Долго таила она свою печаль, исправно и обычно отправляя все послушания, службы и правила, но, наконец, призналась схимнице в монастыре, ее старице-научительнице, что – куда ни смотрит, что ни делает, в храме ли, в келье ли, на послушании ли, – всюду видит и слышит некие неизменные, как бы запечатленные слова: «Тщетная в тщету соверших», – будто киноварью оттиснутые, – и слова эти относит к себе и монашескому своему деланию: – и считает, что это приговор ей, свыше определенный, и быть может, лишь поздно ею услышанный. Старица пригрозила ей клюкой и сказала строго, будучи при самой почти кончине своей: «Престáни о сем!» – и велела удвоить молитвы и труды, а слова, запечатленные бабушкой, – отнесла к внушению вражию. От этого не пришло бабушке покою. Она съездила на богомолье к чтимой иконе, в строгую, сухоедную пустынь, купалась в святом источнике, – но и там слышала те же слова. Однако слова эти сошли постепенно на нет, или бабушка их не замечала: она уже не читала их извне, – но вот что с ней, не замечаемое ею, было. Горит в церкви перед иконою Богу свеча – поставила ее баба, на бабью свою, пóтом омоченную, копейку, горит ярко перед Владычицей в сканной ризе, плачет горючими восковыми слезами, и слезы жаркие текут по белому воску и капают на подсвечник, – а бабушка смотрит и думает: «Тщета горит – и тщетно мерцанье: слезы восковые слез соленых не доходнее!» Играют дети маленькие, возле монастырской ограды, на лугу, строят домики из песку, из камешков, из щепок, из прутиков – бабушка подает им баранку, а сама думает: «Тщетá не у них одних, у неразумных детей, строит, а и у нас: и наши здания – щепá да песок». А какие здания разумела тут бабушка – страшно и догадываться. Марьюшка молчала об этом. Выйдет бабушка пройтись по монастырю на свежий воздух. Деревья распустили листочки и каждый листочек пахуч и клеется зеленым душистым клейком – а бабушка смотрит, думает: «Тщета. На что? Увянут». Птицы поют – она не рада: «поют, поют, да и смолкнут: было бы и не петь!»; цветок цветет – алый, желтый, голубой, – а бабушка самой краски этой жалеет: «Трата в мире великая на тщету, на былье сухое, однодневное». И не примечает того бабушка, что, от мала до велика, от полевого василька до тонкой восковой свечи перед иконой порочит она своей «тщетой» весь мир Божий, и все дело Божиьх рук, весь предмiрный труд Господень семидневнй, труд всех «времен и лет и всей твари», Богом поднятый, – все объявляет она «тщетой», – и выходит, что тщетно творение – тщетен труд творения, тщетен – страшно помыслить! – и Сам Творец. Но бабушка этого не замечала – и не ради любви и жалости, а ради тщеты, убрала из келии своей все цветы в горшках, отдала кому-то, сняла клетку со скворцом и выпустила его на волю – не по призыву милующего тварь сердца, – а по унылому томлению его: суетно и тщетно казалось ей слушать добродушный лепет и говор умной птицы под окном; – прилетел, было, к вечеру скворец назад, в клетку, но бабушка не приняла его, и самую клетку вынесла из келии; «Матушка Иринея, – скажут ей молодые послушницы, помня ее доброту, – какой день-то сегодня солнечный! Солнце в игру вступает! Светло-то как!», а она ответит: «А в земле-то как темно да черно!» – и отщетит всю их радость. А молилась она в это время еще больше, еще строже, еще истовее, и пост умножила, – и все еще больше стали ее уважать, и пытались некоторые на совет к ней приходить, но она никого не принимала и отмалчивалась от всех вопросов и вопрошаний, а пристанут, отвечала всем, как одному: «Немощна я умом, а делами – тщетна: ничего не знаю. Самой – ищу, где поучиться: укажите. Простите, Христа ради». Не сердились на нее, отходя с мыслью: «В Господе богатеет, а мы – одно: грешим», и еще больше почитали ее, и уж не советов, а только молитв просили у нее. И она молилась. Весною, после поздней Пасхи, пошла она с двумя молодыми послушницами на богомолье в недалекую бедную женскую пустынь, куда давно ее звали и куда было дано ей от игуменьи некоторое поручение, – шла она лугами, лесами, полями: зеленело все и цвело, – и послушницы запели было, – но мать Иринея остановила их и сказала строго: – Замолчите! без вас певицы есть, не молчат! – она указала на птиц. А жаворонки пели в воздухе, перепела плескались во ржах; – одна из послушниц молвила ей на это: – А как же, матушка Иринея, поется: Всякое дыхание да хвалит Господа! – Дыхание пусть и хвалит дыханием, – отвечала бабушка, – а ты молитве учена; не во ржах живешь, а в монастыре: нечего с птицами равняться! Птицам гнезда вить, а тебе свито навек и черной крышей покрыто. Послушницы смолкли. А бабушка после говаривала: «Похулила я тогда птичью хвалу Богу. Тварь прикровенно осудила!» А тогда ей казалось – на путь иноческий неопытных наставила. Подошли они к монастырьку и видят: у святых ворот расположились немощные, калеки и убогие с деревянными чашками: кто про Лазаря и Алексия, человека Божия, поет, кто на язвы свои указывает. Бабушка подала по копейке, всем поровну, – и остановилась, с копейками всех обойдя. В самом конце убогого ряда, стояла повозочка на двух колесах, прислоненная к монастырской стене, а на повозке лежала женщина еще молодая, вместо ног у нее обрубки и руки в параличе. Кто-то накосил ей травы, и устлал травою и цветами всю ее тележку, и ноги прикрыл травою: на обрубки набросал иван-чай розовый, желтые лютики, шалфей с тонкими, нежными сине лиловыми цветочками, трилистник-клевер, и ветер легонько ворошил травами и цветами. Бабушка подала женщине подаянье и спросила: – Кто ж это тебя все сеном-то заворошил? – А добрый человек, – с улыбкою отвечала женщина. – А ты и рада? – Рада, – простодушно та отвечает. – От травы свежей с цветами дух такой сладкий идет, будто я как здорова была, в лугах гуляю, – да и убожество мое закрывает: не так другим смрадно. – Тщетá это! – строго сказала бабушка. – Убожество от Бога: чего тут скрывать? – и с жесточью прибавила: – А сено не человеку указано, а скотине. Удивленно посмотрела убогая на бабушку, покивала головой и омрачилась лицом: – Я и не скрываю, мать монашка, своего убожества, – ответила, – я только на Божье вешнее дело радуюсь: на травы, на цветы. А тебя не понимаю, честная мать: не рада, что ли, что Господь в сем году травы уродил высоки да пахучи? – То – дело не наше: не нам с тобою их косить, – упорно бабушка говорит, – их мужики скосят; а наше дело не о тщете, а о спасении думать. А ты на одре болезни лежа, суете вешней отдалась и тщете! – Не суета это, – тихо возразила убогая, – это Бог тварь любит и вешней красой тешит и красит. У Бога нет ни суеты, ни тщеты, – и отвернулась от бабушки, кликнула маленького мальчика белоголового, что при ней, при тележке, сидел, и велела ему в мошне отыскать бабушкин алтын и отдать его ей назад. – Бабушка не брала, а убогая настаивала: – Ты другим подай. Мне Бог подаст. У меня всего много. – А когда бабушка, не взяв, отошла от нее, убогая велела мальчику подать алтын слепому старику, с белыми глазами, плетшемуся за поводырем, а сама кивала головой из стороны в сторону, и скорбно вздыхала, глядя вослед бабушке. Приказывала бабушка потом послушнице спросить у монахинь в странноприимной, не знают ли чего про убогую, – и послушница принесла ответ, что монахиням убогая известна и доброй жизни. Но не вразумил бабушку и этот не принятый ее алтын. Еще суровее несла она свой подвиг, в своей почти пустой келье, так что стали про нее кое-кто поговаривать: «строга, а свята», и только один простой старик-монах, даже не иеродиакон, в городском бедном монастыре, наслышавшись молвы про нее, заметил ей однажды, при мимолетной встрече-беседе: «Уж ты, мать, поослабни маленько, об нас-то грешных подумай: где ж нам за тобой-то поспевать: ты шаг, а мы – четвертушку шага не сделаем. Я солдат был, по-солдатски скажу: равняйся по нас». Бабушка поклонилась ему в ответ, низко поклонилась и тихо ответила: – Простите Христа ради! Но и солдатский приказ не подействовал на нее. И случилась беда. Она заболела внезапно без причины, – слегла, на глазах всех худела день ото дня от нестерпимой тоски, и была в таком унынье, такой истоме и отчаяньи металась по жесткой свое кровати, так упорно отказывалась от всякой помощи, в том числе и от принятия Св. Таин, что привела всех в ужас. Игуменье, пришедшей ее навестить, на предложение ее причаститься, она ничего не отвечала и неподвижно лежала все в одном положении, что игуменье явилось опасение: не случился ли с нею удар. Но доктор не нашел в ней никакой болезни, прописал какие-то успокоительные капли и объявил, что ему тут нечего делать, высказав, в виде предположения, с любезной улыбкою, что тут, по-видимому, больше могут помочь духовные врачи. Но от их помощи бабушка отказывалась. Священнику, пришедшему к ней, по приказанию игуменьи с запасными Дарами, она кратко и твердо сказала, что не достойна принять Св. Тайны и просит его уйти, а на все его увещания упорно повторяла одно и то же, а уговаривавшим ее монахиням, хорошо относившимся к ней, отвечала: «Вот встану. Поговею и тогда приобщусь». Но она не вставала, а таяла день ото дня. Родные навещали ее – и уезжали, не дождавшись от нее ни слова. Только свечнику-монаху из бедного монастырька, забредшему в монастырь и, с разрешения игуменьи, зашедшему ее проведать, она ответила с горечью: «Вот, отец, послушалась я тебя: сбавила шаг до того. Что едва ли скоро и вовсе не остановлюсь». Но монах покачал только головой и промолвил сокрушенно: «Ах, мать! мать!» – и вышел от нее с горем. Что было далее – трудно судить. Совершился перелом. Марьюшка просто объясняла его: «смертный отошел от нее». Однажды бабушка проснулась вся в слезах, в тихих и обильных слезах, пролитых во сне, продолжавшихся литься и по пробуждении. Она не металась по кровати, и не обращалась лицом к стенке, как все дни ее болезни, а лежала на спине. Худое лицо ее, явно приобретшее за время болезни черты старости, было спокойно и бледно, а слезы текли по ее щекам безмолвно и обильно. Она молча крестилась. Когда к ней вошла келейница – это была Параскевушка – она тихо спросила ее: – Отошла ли ранняя обедня? – Отходит, матушка. – Пойди в собор, поставь свечу Спасителю, а будешь идти назад, нарви мне цветочков, какие есть у нас, принеси мне. Параскевушка так и сделала, и бабушка велела положить простые эти цветы, лютики и одуванчики, на одеяло и перебирала их худыми руками, и любовалась на них. В это время внесли к ней клетку со скворцом – и присланная с клеткой от игуменьи, игуменская келейница Варвара, передавала всем, что, как бабушка увидала клетку со скворцом, она всплеснула руками, а скворец, всколыхнувшись в клетке, громко сказал: – Спаси Господи! И бабушка велела клетку поставить подле кровати, не спрашивая даже, кто ее прислал, и просовывала птице маленькие белые сухарики сквозь решетку, а скворец принимал их и отвечал: – Спаси Господи! А прислал скворца тот же монах, по простоте сердечной: это был заветный его скворец, уже старый, давно от хозяина своего научившийся своему присловию. Найдя бабушку в крайнем унынии, монах порешил, что нужно помочь прогнать его и всякое средство для того не худо, ибо, по Св. отцам, уныние – смерть души прежде смерти тела, – и, поглядев на своего старого приятеля-скворца, весело клевавшего в обветшалой клетке размоченные черные сухари и благодарившего за них своего хозяина теми двумя словами, которые одни он и знал из всех слов человеческих: «Спаси, Господи!», – он подумал: – А тварь Божья разве человеку не на помощь дана, не на веселье? – и тотчас взял своего скворца, обернув в старый подрясник, и принес к игуменье. «Дитя!» – подумала игуменья, выслушав с улыбкой просьбу старика и, сопоставив ее с состоянием, в котором была мать Иринея, хотела было отказать, но нашла тут же, как бы продолжение своему слову, но не ею сочиненному: «Таковых есть царство небесное», – и послала келейницу со скворцом к бабушке. Цветы к вечеру увяли, скворец ночью спал на жердочке, уткнувшись носиком в грудку, а бабушка не спала. Она лежала все так же неподвижно, так же на спине, так же тихо, – а келейницы думали, что она спит и сами спали. Наутро, лишь только рассвело, проснулся скворец, почистил свой носик об истертые прутья клетки, глянул глазком на бабушку и поздоровался с нею: – Спаси, Господи! Бабушка улыбнулась на него и, дождавшись первого удара колокола, позвала Параскевушку. – Поди, – сказала она, – в церковь и благословись у матушки-игуменьи: причаститься мне сегодня, и, если благословит, скажи батюшке. Да подай книгу. Бабушка развернула книгу – это было иноческое правило, – положила тут бережно увядшие вчерашние цветы – и стала читать правила. Книга выпадала из ее рук: от слабости она не долго могла держать ее, но, отдохнув, принималась вновь за чтение, а скворец, улучив минуту, когда она не читала и книга лежала на одеяле, говорил ей: – Спаси, Господи! Священник принял ее исповедь, приобщил ее Св. Таин, выпил с нею чашку чаю, а когда пришла навестить ее игуменья, встал прощаться и сказал бодро и весело: – Будем здоровы. Спаси, Господи. И скворец повторил за ним то же. С игуменьей же бабушка беседовала долго и, прощаясь, при келейницах повторила: – Господь меня поднял! Никто никогда не узнал, какую тихую тайну выразило это слово: «поднял». Но она поднялась с постели; силы к ней возвращались день ото дня, и снова на ее окнах, по ее желанию, появились цветы, и даже велела она келейницам в ящик с землей посадить самых простых и бедных трав и злаков, и любила их больше дорогих цветов, привезенных ей родственниками. Навестил ее и монах-свечник, и она указала ему на скворца и сказала: – Спасибо тебе, отец. Утешил меня. Не хочу лишать тебя твоего питомца. Возьми. – Ан, не возьму, – отвечал старик. – Он у тебя не жилец теперь, а житель. Небось, у вас, монашек, ему лучше, чем у нас: не житье, а рай… _ Спаси, Господи! – отозвался скворец. – Слышишь, подтверждает! И ушел от нее радостный. Бабушка поднялась с постели. Так кончилось ее «искушение», и в рассказе о нем у келейниц про скворца намекалось, что он «смертного» выгнал от бабушки, а бабушку оборонил. Все, кто знал бабушку, как один, сказывали, что после того, как отошел от нее бес, а тихий ангел, – отходивший от нее не без Божьей воли, чтоб испытать ее и утвердить в пути ее, – вновь и еще ближе подошел к ней и уж не отходил никогда, – что, на удивление всем, стала после того бабушка живее, разговорчивее, веселее, чем была дотоле; были люди, которые, уважая ее за строгость жизни, за крепкую молчаливость и упорный молитвенный труд, тут даже усомнились в ней, находя, что не к лицу ей некое словесное веселье, некоторая почти шутливость в речах, полудетская непринужденность в обхождении, и что, чем далее идут годы, надо бы еще строже и молчаливей быть, а у ней наоборот: она, с годами, больше улыбаться стала, и не смыкать уста строго и крепко молчанием, и приобрела заметно склонность к детям, сочувствие к их веселию, к птицам и всякой твари. Другие же, – это были большей частью из простого народа, но были некоторые и из купечества, и мало кто – из чиновничества и дворянства, – и наоборот, радовались на мать Иринею, видя, как она, в Светлое Воскресенье, после ранней обедни, вместе с молодыми послушницами и сиротками-девочками из монастырского приюта, выходила на монастырский лужок смотреть, как солнышко играет, радуясь Светлому Воскресенью. Ни одной монахини при этом не было, все отдыхали по келиям, и даже келейница матери Иринеи, Параскевушка, не показывалась, – а мать Иринея, с девушками и детьми, – смотрела на небо и радовалась, как солнце, играя, трогало светлыми пасхальными лучами золотые кресты собора, и они так сверкали золотом, будто золото было живое, не кованое, и само играло, как солнце. В Благовещенье же, и опять после ранней обедни, на том же лужке, выпускала мать Иринея птиц, зимовавших у нее в келье, – и птицы, – ласточка, по осени поднятая с переломленной ножкой, журавль, с подшибленным крылом, отставший от клина и переживший зиму в сенцах у бабушки, скворец, пеночка, – выпущенные на волю, не сразу улетали от бабушки, а вспархивали на ближние деревья, – неумело и смешно примеривались крыльями к полету, взлетывали на деревья невдалеке от бабушки, – и наконец, под ласковым бабушкиным взором, исчезали в небе, а она с молитвой радостно отпускала их на волю. И приютские девочки и молоденькие послушницы наперебой указывали ей на улетающих птиц: – Матушка, матушка! Васька-то, – это был журавль, – глядитко-ся, курлыкнул! будто на вас оглянулся – глазком повел! – а вон как стал забирать, все вправо, все вправо, в лесную сторону, к Уемову, – уж и не видно! – Это он Царицу Небесную, Владычицу твари, за свободу благодарит, – объясняла бабушка. – Ее нынче день. Воробьи, оживившиеся и покруглевшие с весною, громко и задорно чирикали вслед улетавших птиц. А приютские девочки, одетые, как маленькие монашенки, во все черное, бежали им вслед, провожая их на волю. Под Троицын день, с детьми и послушницами, которых посылала игуменья в лес за березками и цветами, отпрашивалась и мать Иринея, и рассказывали много лет спустя эти самые дети и послушницы, ставшие рясофорными и манатейными монахинями, что у матери Иринеи была целая наука собирать цветы: от каждого цветка, как бы он ни был невзрачен, от каждой травки, как бы ни была она мала, нужно было непременно взять для венка на образ Пресвятые Троицы. А березку ту только рубить можно, которая навстречу сама клонится: значит, просит, чтоб Богу послужить и время ей пришло в храме покрасоваться, а ту березку, что в сторону клонится или неподвижно стоит, ту не рубить – ей еще, значит, определено в лесу расти. К концу лета хаживала мать Иринея за грибами в лес с послушницами. Видали, однажды, как увели ее дети на лужок прощаться с журавлями на их осеннем отлете, – и она, будто, вместе с детьми, прощалась и кланялась журавлям. Многие не одобряли ее и раньше за ее вольность с тварью и с детьми, а за журавлей решительно осудили, и относили это к тому, что, старея, мать Иринея стала впадать в детство. Иные строгие монахини даже высказывали ей это в глаза, а она соглашалась с ними, сокрушенно пеняя на себя: – Правда, правда. Становлюсь как дитя неразумное. Простите, Христа ради. И только тогда перестали упрекать и корить ее детством старые монахини, когда священник монастырский, услышав их попреки, сказал им однажды, – он был человек прямой, резкий, умный, на язык немного язвительный: – А знаете, матери-судьи, что вы похвалу ей говорите, оттого она с вами и соглашается. Ну, пусть, по-вашему, она дитя неразумное. Так ведь сказано же: таковых есть царство небесное. Уж коли хотите ее корить, так придумайте что-нибудь другое. А это не в укор, а в похвалу, да еще в какую: прямо мать Иринею в небеса тычите! Куда ни шла мать Иринея, дети от нее не отходили, – и тот же священник, в злую минуту, и ей сказал, завидев, как она идет по монастырю в мантии, а вокруг – да не под мантией ли? – ребята, мал-мала меньше: – Какая ты, мать, – монашка! Ты – наседка: на весь монастырь квохчешь, цыплят собираешь. Только крыло-то у тебя черное, не больно теплое, – ну, да ведь и куры черные бывают. И покачал на нее головою, а она ему низко поклонилась, а ребята, с испугу, еще теснее к ней прижались и под мантию лезли. По весне бабушка тайком от келейниц пекла детям пшеничных жаворонков и даже золотила им хвостики сусальным золотом и вставляла изюминные глазки, а на Пасху, где-нибудь под кустиком, катала с ними крашенные яйца. Иногда призывала ее игуменья и пеняла ей, что послушниц и монастырских сирот балует, но бабушка кланялась и только иногда прибавляла к обычному своему «простите, Христа ради» - – Господь-то нас как, матушка, балует! Игуменья не возражала бабушке, махнула на нее рукой, сказав: – Есть смущающиеся. Но, с годами, «смущающихся» делалось все меньше, ибо и взрослые, и мужалые, и престарелые – все делались для бабушки, как бы детьми, и она протягивала яблоко, или бисерную поделочку, не разбирая, – ребенку или губернскому чиновнику, зашедшему от обедни посетить ее и о чем-нибудь посоветоваться. Был в городе купец-подрядчик, Зыков, человек молчаливый, крепкий характером, скуповатый. Он был очень дальний родственник Подшиваловым. Он изредка заходил, после обедни, к матери Иринее: войдет в келью, помолится на образа, станет у притолки и стоит, ни за что не соглашаясь сесть за стол и выпить чаю. «Что ж ты, батюшка, все стоишь, – спросит его бабушка, – не присядешь?» – «А вот на тебя смотрю, не пойму никак: стареешь ты, а все больше под дитю подходишь…» Посмотрит, посмотрит, как бабушка суетится, потчуя кого-нибудь, и улыбается – и молча уйдет...

Из Википедии: И́го — угнетающая, порабощающая сила; в узком смысле — гнёт завоевателей над побежденными. В этом смысле оно употребляется обычно в словосочетании. Например: турецкое иго, монголо-татарское иго, персидское иго. Происходит от праиндоевр. *jugom «соединение». То есть, «иго» — объединение, соединение (например, «Монголо-татарское иго»). Древние римляне заставляли иногда проходить «под иго» неприятельские войска, которые сдались в плен. Для этого на месте, где войско сложило оружие, втыкали 2 копья и привязывали наверху 3-е, поперек. Под ним поодиночке, со своими военачальниками во главе, без оружия и воинских отличий, проходили все воины навиду победоносной армии. Однако и сами римляне неоднократно подвергались тому же бесчестию: в войнах с самнитами (битва в Кавдинском ущелье), нумантийцами и Югуртой. При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907). Из личного. Иго воспринимается прежде всего в отношении татаро-монгольского ига. Что очень похоже в переносном смысле слова на духовную брань. Если касается врага. И со Христом иго тоже, но только с Ним все легко. От Его руки все легко. Бремя представлялось как-то связано с упряжью лошади. Дядя в деревне был агроном, у него была лошадь с повозкой, чтобы ездить по полям. И дома мы ее часто распрягали-запрягали. Обременяли лошадку всякими сбруями, уздечками, вожжами, чтобы ей проще было везти повозку. Так же думалось и о бремени Христовом - нагружает Господь, но всегда помогает, всегда помнит о "весе". И грязь будет, и скользко, жарко, овода закусают, пот струйками от натуги, но повозка катится туда, куда задано. Добрая Хозяйская рука управляет, помогает. Но конкретно так вникать в слова, по крайней мере в эти, не приходило в голову. Посмотришь толкование и все становится понятно. В той мере, в какой способна воспринять. ))