Jump to content
Andrei†

Постное общение

Recommended Posts

6 часов назад, Георгий. сказал:

а вот как найти силы побороть эту и др. духовные хвори все ни как не выходит.

 

"Каж­дый день и каж­дый час кла­ди­те на­ча­ло ко исп­рав­ле­нию, и Бог ми­лос­ти, че­ло­ве­ко­лю­бия и щед­рот по­даст и нам ру­ку Сво­ей по­мо­щи, как Пет­ру, свя­то­му апос­то­лу, уто­па­ю­ще­му в вол­нах морс­ких"

преп. Иосиф Оптинский.

***

Как вариант - не спешить, по возможности, рассказывать об обидчиках, усугубляя уже пережитое греховное состояние. Ну и малодушеполезные картинки чего демонстрировать? Для чего они?! Вам, нам...Или Вы предлагаете и нам последовать за Вами  в обличении человека, которые в момент общения с Вами был недобр? Георгий, примите как сочувствие к Вам. Пишу спокойно, но недоумевая для чего эта история? :sorry200:

Share this post


Link to post
4 минуты назад, Olqa сказал:

Ну и малодушеполезные картинки чего демонстрировать? Для чего они?! Вам, нам...Или Вы предлагаете и нам последовать за Вами  в обличении человека, которые в момент общения с Вами был недобр? Георгий, примите как сочувствие к Вам. Пишу спокойно, но недоумевая для чего эта история? :sorry200:

Ну, раз такое дело, удаляю полностью текст и картинки дабы не быть мне вам во искушение.

 

Share this post


Link to post
45 минут назад, Георгий. сказал:

Ну, раз такое дело, удаляю полностью текст и картинки дабы не быть мне вам во искушение.

 

Искренне сочувствую Вам и переживаю, что болеете и такие искушения. Они здоровье точно не укрепляют. 

  • Like 1

Share this post


Link to post
В 06.03.2020 в 21:27, Георгий. сказал:

На своем примере, могу утверждать, что, это не совсем так. Как уныние придавит, то, не то что суета, а в принципе, ни чего делать в таком состояние не мог, так что, суета в моем варианте не совсем одно и то же с унынием, во всяком случае для меня.

 

Георгий, уныние бич не только нашего времени, им даже святые страдали. Например известно, что  один из моих любимых святых отцов - святитель Тихон Задонский почти всю жизнь страдал от уныния. Часто обращаюсь к его сборнику молитв, там и благодарственные и покаянные  и т.д.  Есть у него и акафист даже в тему: "Акафист Всемогущему Богу в нашествии печали" и много молитв и победил он эту страсть.

 

https://www.akafistnik.ru/god/akafist-vsemoguschemu-bogu-v-nashestvii-pechali/

 

Аудио https://predanie.ru/audio/283330-akafist-vsemoguschemu-bogu-v-nashestvii-pechali/

 

 

Многие святые, особенно пустынники, отшельники страдали этим недугом. Ну а в наше время каждый второй, только нынче это моднее называть депрессией.

Причин к унынию очень много, и физические и греховные и т.д,  рассмотрел и многие нахожу в себе тоже.

 

Брат посмотри эту статью

 

Л.Ф. Шеховцова

 

Преодоление страсти аскетическими и психологическими методами.

Раздел VI. Страсть уныния состояние депрессии и их преодоление.

https://azbyka.ru/otechnik/antropologiya-i-asketika/preodolenie-strasti-asketicheskimi-i-psihologicheskimi-metodami/7

 

Предыдущая глава 5 - страсть печали, тревоги и преодоление их.

  • Like 1
  • Thanks 1

Share this post


Link to post
2 часа назад, sibiryak сказал:

Брат посмотри эту статью

Спасибо, сейчас не смогу, занят, посмотрю при первой возможности.

 

Share this post


Link to post
21 час назад, Георгий. сказал:

 

Злопамятность - это непрощение.

Прощение - это не забывчивость.

Прощение - это изменение своего отношения к тому, что произошло.

Мы не можем стереть ластиком события своей жизни (то, что нас обидело).

А простить можем.

Мы можем изменить свое отношение к человеку, который нас обидел.

Когда изменим свое отношение / свою собственную реакцию на человека,

тогда простим, то есть отпустим эту ситуацию.

Вот это событие (обиду), его нужно не утрамбовать в себя поглубже.

Его нужно про-жить, и ... отпустить. 

Share this post


Link to post

Недоразумение, моровое поветрие и земля кротких

Из жития святителя Серапиона Новгородского

Инокиня Наталья (Каверзнева)

Преподобный поставил храм Троицы, как зеркало для собранных им в единожитие, дабы взиранием на Святую Троицу побеждался страх перед ненавистной рознью мира сего.

Из жития преподобного Сергия Радонежского

 

Святитель Серапион Новгородский Недоразумение… Обычно этим понятием человек начинает пользоваться тем чаще, чем сильнее в нем разгорается желание «побеждать ненавистную рознь мира сего». Пока мы живем «по стихиям мира сего, а не по Христу», то не только естественным, но и желанным бывает для нас способ объяснять трения между нами и другими людьми исключительно враждебностью этих людей. Он прост и доступен, не мучает неопределенностью, напротив – многое оправдывает и наполняет душу бодрящим чувством собственной правильности.

Но, приходя ко Христу, мы слышим призыв побеждать рознь!

Скрытый текст

 

Тогда волей-неволей приходится начинать ревизию накопленной паранойи, тогда наша картина мира теряет свою монохромность. Мы учимся видеть свою вину в конфликтах, начинаем догадываться о трудностях людей, радуемся тому, что извиняет наших обидчиков… И слово «недоразумение» все чаще располагает наше сердце к сочувствию и пониманию.

В южной стене Троицкого собора Сергиевой обители, прямо перед мощами Преподобного, есть большая железная дверь, которая ведет в Серапионову палату. Названа палата по имени святителя Серапиона Новгородского (память 16/29 марта), чьи мощи почивают тут под спудом. Хотя паломники во множестве проходят через это помещение (там собрано множество святынь), но о самом святителе знают очень немногие.

В жизни этого святого недоразумение сыграло ключевую и крайне болезненную роль. Равно как и моровое поветрие.

Возможно, сейчас самое время вспомнить эту историю.

 

***

Святитель Серапион с юности стремился к иночеству, но по настоянию родителей вступил в брак. Как часто бывает в таких случаях, он быстро овдовел, а овдовев, постригся. Вскорости был избран игуменом своей обители и много потрудился для ее пользы. Но в конце концов сложил с себя настоятельство и поступил рядовым насельником в Троице-Сергиеву лавру.

Обратим на это внимание: человек не искал начальства.

Серапион не искал начальства – за послушание принял он этот крест

В лавре же спустя небольшое время его избрали игуменом. И свой настоятельский крест он нес вполне достойно следующие лет 10–11, пользуясь большим уважением как братии, так мирян и самого великого князя Ивана Васильевича.

В 1506 году Серапион был посвящен в архиепископа Новгородского. На кафедре он отличался благочестием и горячей молитвой за свою паству, так что молва приписывала его молитвам прекращение большого новгородского пожара 1508 года.

Но за всеми святительскими трудами к владыке подкралось искушение, к которому оказалось трудно быть готовым.

***

Преподобный Иосиф Волоцкий То были времена, когда в уже централизованной Руси удельные князья имели еще довольно большую власть на своих землях. Власть их простиралась в том числе и на монастырские владения. И вот удельный Волоколамский князь, имея на своих землях расцветший монастырь Иосифа Волоцкого, вошел во вкус этой власти и начал монастырь нещадно обирать, а то и откровенно грабить.

Меру терпения преподобного Иосифа князь исчерпал какой-то выходкой во вполне определенный момент – и очень неподходящий, как показали дальнейшие события. Преподобный решил обратиться к великому князю Московскому с просьбой перейти под его патронат. Но гонец, посланный к епархиальному владыке за благословением на это дело, наткнулся на карантинные кордоны (в области в тот момент распространялось моровое поветрие), и дороги на Новгород перекрыли[1].

Тогда преподобный Иосиф обратился за благословением к главе Русской Церкви – митрополиту Симону, – обещая по прекращении поветрия взять благословение у владыки Серапиона. Митрополит обратился к великому князю. Василий Иванович, сменивший к тому времени Ивана III, очень почитал преподобного Иосифа и взял его монастырь под свое ведение весьма охотно. Более того – пообещал сам исхлопотать благословение владыки Серапиона.

Но не исхлопотал. И Волоцкого игумена об этом не уведомил.

И едва ли Василий Иванович был негодным человеком… просто когда он говорил с преподобным Иосифом, ему нравилось осознавать, что он – великий князь и все может решить. А когда пришло время обратиться к владыке Серапиону, то он не захотел выступить просителем по той же самой причине: он же великий князь!

А Волоколамский князь Феодор был, похоже, как раз-таки негодным человеком, и в этой атмосфере недоговоренности смог прекрасно развернуться. Он сошелся с врагами преподобного Иосифа, раздал «подарки» новгородским архиерейским чиновникам, и те не замедлили враждебно настроить владыку Серапиона, который заступил на кафедру слишком недавно, чтобы хорошо разобраться в людях.

Дальше больше: преподобный Иосиф, думая, что дело решено, по прекращении поветрия послал Новгородскому архиерею письмо с объяснениями. А для архиерея, по-видимому, уже то, что Иосиф не явился лично, стало последней каплей в череде мнимо самочинных поступков игумена. И владыка наложил отлучение на самого преподобного Иосифа и весь его монастырь.

Отметим: если от Иосифо-Волоцкого монастыря до Москвы около 130 верст, то до Новгорода около 500. В XVI веке такие расстояния и сами по себе были серьезным препятствием для разговоров по душам, а тут еще владыка отказался даже слушать монастырского гонца…

Преподобный Иосиф, не видя за собой никакой вины, послал апелляцию митрополиту и великому князю.

Великий князь воспринял действия Новгородского архиепископа как выпад в свой адрес, повелел собрать собор, вызвать на него Серапиона и снять отлучение с Волоколамского монастыря и его игумена. Причем отлучение было снято по требованию великого князя еще до приезда Новгородского архиерея, без рассмотрения его доводов. Что, конечно, являлось нарушением церковных правил.

Неблагоприятные обстоятельства, обиды, «самочинства»… А результат: низложение владыки Серапиона с кафедры

Владыка Серапион, таким образом, оказался под давлением слишком многих неблагоприятных обстоятельств. Да-да, у него была в этом деле его личная небольшая неправота: он позволил наушникам настроить себя враждебно. Но многие ли начальники смогли бы в такой ситуации истолковать события иначе? С точки зрения архиерея, действия Волоцкого игумена, действительно, выглядели самочинством. А последующие события и вовсе явились грубым вторжением светской власти в дела Церкви.

Какое болезненное недоразумение между высокой жизни людьми!

Попробуй тут быстро сориентироваться, попробуй отделить свою неправоту от нагромождения прочих факторов… Владыка Серапион прибыл на собор, получил множество несправедливых упреков от тех, кто сам был далеко не безупречен, не выдержал и надерзил всем, в том числе и великому князю. В результате собор лишил его кафедры и отправил на покаяние в Андроников монастырь.

***

Следующие два года он проходил все круги душевных терзаний, которые в таких случаях положены. Что бы там ни писали в комментариях благочестивые читатели православных сайтов, но и просто смириться с тем, что тебе сломали жизнь, – удел немногих. А уж сделать это быстро редко выходит даже у святых.

К тому же в историях, подобных истории святителя Серапиона или, например, преподобного Максима Грека, искушение невыносимо усугубляется тем, что человек лишь за святое послушание принял место служения, на котором его же потом и распяли!

Человек отказывался и говорил: «Я недостоин / я не справлюсь / у меня не получится…» А в ответ слышал: «Жатвы много, а делателей мало / Бог поможет / Не сразу Москва строилась…» Потом он принимал на себя крест порученного ему служения – и был обвинен в недостоинстве и в том, что не справился!

Как будто не довольно ему было того, что он принял это служение не по своей воле, как будто мало неприятного оно доставило ему само по себе!

В чем же тут Промысл Божий?

Понятно, что, возводя человека против воли на какое-то служение, Господь не попускает ему впасть в большее искушение – в то самое, куда неудержимо сползает большинство из нас, – сидеть в сторонке и критиковать тех, кто трудится, кто несет крест – начальствования, просвещения, благоустройства жизни… Критиковать тех, кто и так выбивается из сил и, естественно, иногда ошибается.

Но те, кому попущено выйти из подобной ситуации еще и с поношением, поистине очищены в горниле страдания, «якоже разжизается сребро». О них и писать-то боязно – как боязно подходить к раскаленному горну.

 

***

Низложенный архиепископ сперва пытался найти правду. Писал из своего заключения митрополиту Симону: «Вспомни, святой отец, с какими обетами я был поставлен и что ты заповедал мне. Не обещал ли я сохранить заповеди и уставы Церкви, никого не боясь, не обещался ли я всегда стоять за правду? Тогда ты дал мне власть вязать и решить…»

Сердце смирится, душа обретет кротость, и святитель искать «свою правду» перестанет

Позже ему перестанет быть важным найти свою правоту. Сердце изболится и смирится, душа кротко попросит спокойствия и того минимума устроенности, который помогает хранить благодушие. Тогда святитель всё простит великому князю, примирится с умирающим митрополитом Симоном, а вскоре и с преподобным Иосифом. И даже смиренно попросит помощи у Волоцкого игумена. И тот исхлопочет ему разрешение переехать на покой в Троицкую лавру.

Где спустя пять лет святитель Серапион мирно почиет о Господе и войдет в землю кротких.

 

Инокиня Наталья (Каверзнева)

27 марта 2020 г.

 

http://pravoslavie.ru/129706.html

 

Вчера, 29 марта, была память этого святителя. Святителю, отче Серапионе, моли Бога о нас!

  • Like 1

Share this post


Link to post

епископ Вениамин (Милов)

Письма о духовной жизни

 

Письма архимандрита Вениамина (Милова) семье московского художника П.П. были написаны в 1935–1937 годах. Для публикации были выбраны те фрагменты писем, где содержатся наставления общего характера1.

Скрытый текст

 

У Бога ответом на молитву людей вместо слов служит направление жизненных обстоятельств. Так и в отношении моего более близкого знакомства с вами...

Мне важна одна сторона души в каждом человеке: это нахождение возможностей душевного обращения к Богу. Обычно человеческая воля своими поворотами и привычками ставит себя на проторенный большинством и всегда повторяемый путь приискания обеспечения. Здесь совмещается часто приятное с полезным, служение любимому делу с получением гонорара за это. Но здесь – крупнейший пробел. Земное-то дело, конечно, должно идти своим чередом, а выше его знаете что должно идти? Воспитание воли для молитвы, доброты и воздержания от страстей и раскрытие религиозного чувства возможно более полное и могучее.

Я сам хотя и в духовной среде жил и прошел все духовные школы, но до 32 лет мало имел понятия о том, как можно ощутить весь Божественный мир, сродниться с ним и спокойно готовиться перейти в него с наступлением смерти. Теория – одно, а практика – другое. И вот многое горе, ряд великих испытаний под руководством тайного водительства Промысла Божия наконец привели меня к тому, что в идеях христианства милосердие Божие дало мне счастье найти жизнь. Теперь по мизерному, крошечному опыту своему я, по крайней мере, удостоился понять «чуждое»2, что оно – реальнейшая и единственно истинная ценность. В письме дальше этих общих фраз я не могу пойти в обозрении тайн Царства Божия. Ограничусь сейчас лишь приведением одного замечания, какое мне пришлось слышать как-то в проповеди какого-то архиерея, который говорил: «Чего мы не знаем, того и не ценим. А чего не ценим, то не любим и того не ищем».

Знаете, меня за последнее время поражает своим удивительным устройством человеческая природа. В ней самое чудное – открытие и погашение чувства Божества, воспламенение и охлаждение веры. Один и тот же человек в данном отношении может быть совершенно непохож на себя в разные моменты жизни своей. Как совершается внутри нас ряд духовных перемен, знает один Бог, но перемены эти есть и представляют постоянное явление внутренней жизни. Поэтому, хотя бы в ином из нас и закрылось ощущение Бога явное и живое, при всем том возможен мгновенный переход от нечувствительности к яснейшему переживанию богообщения. У благоразумного разбойника названное чувство разверзлось в последние минуты его жизни – незадолго до смерти на кресте. А у нас чувство Божества то бывает сначала явлениями периодическими, то установившимися и неотступными. При оживлении богоощущения вера необыкновенно остра и умиление проницает все человеческое существо.

Такую прелюдию к письму я осмеливаюсь начертать ради того, чтобы себе и вам привести ободрение на память – ободрение весьма необходимое, когда мы впадаем в бесчувствие по отношению к Богу. Все духовное часто кажется нам каким-то чуждым, вкуса к нему нет. Самая молитва наша идет среди большого подневольного напряжения. Но это – явление временного порядка и плод нашей греховности. Оживление, безусловно, возможно. Только нужно не оставлять молитвы по вере одной, добрых дел и напряжений к доброте и покаянию в постоянно допускаемых ошибках. Без ошибок никак не обойтись, но каяться в них непременно нужно непрерывно.

Пишу, как говорят, «с плеча», то есть все, что думаю и чувствую, ничего от вас не скрываю.

Вы знаете, как бывает в общении людей на духовнической почве. Вдруг Господь, на основании чтения ли слова Божия или во время молитвы, посылает духовнику мысли, что сказать духовным чадам. Я себя никогда не дерзаю мнить каким-то руководителем, потому что ниже ученика по практике. Я – на «безрыбье рак – рыбка» или верстовой столб, и то подгнивший. Говорить что бы то ни было вам движут меня какие-то внутренние побуждения. Думаю, что в них, ради вашей веры, чрез мою злую нищету и недостоинство простирается все-таки не моя самость, а зов благодати Божией, обращенной к вам. Бог о вас печется. Выслушайте же, что создалось внутри меня касательно вас.

Последнее время я не переставал болезновать о том, что не вижу для себя способов восстать от бездны греховной. Читал ряд книг епископа Феофана. Много раз я их читал прежде. А теперь как-то вдруг содержание их в некоторых пунктах стало ложиться в сердце, и притом с практическими выводами не только для меня, но и для вас. С болью я увидел и личные промахи, и ваши нужды. Не знаю, сумею ли в письме хоть конспективно о всем сказать. Вот вы говели прежде, сделали, что могли тогда сделать. Но все это только, заметьте, «приступ к началу спасения», но еще не начало. И этот приступ несовершенный. Что поправить надо? А то, что в прежней жизни воспитанием было опущено из нашего духовного опыта.

Телесно мы не научены господству духа над мерой и качеством питания. Душевно из-за отсутствия (на протяжении всей жизни) борьбы с собой и из-за неведения своих недостатков (зрение открывается в борьбе) мы не были озарены благодатию Божией к восчувствованию своей греховности применительно к существу Божию. Говоря ясно, мы еще не сопоставили любовь к нам Божию с осознанием всей крупности личных немощей, не закричали к Спасителю от всей души с мольбой о спасении и отчасти лишь познавали себя, и то интеллектуально.

Крупный наш минус вырос в немалой мере и вследствие небрежения о молитве и познании веры.

Теперь, когда мы хватились и устремились к Господу, мы сделали этот сдвиг без построения ясного плана будущей своей жизни и без труда молитвы. Припомнилось мне, что и для самопознания у вас имеется пособием требник (чин исповеди) и письма епископа Феофана («Что есть духовная жизнь...»). Отсюда перемена наша произошла лишь в области сознания, не тронув ни сердца, ни воли. Мы не предали себя врачующему Спасителю сердечно и волевым образом, а только умственно. Плодом такой неполноты подготовки было то, что благодать Святых Таинств до сих пор касалась именно лишь нашего сознания, а не возбуждала нас вседушевно, потому что корни нашего духа пока еще все обращены ко греху. Между тем действие Божие, заметьте, идет вслед наших свободных склонений, укрепляя их и запечатлевая.

У нас до сих пор нет важнейшего: благодатного возбуждения сердца, этой жажды Бога, о которой применительно к святым Церковь говорит в стихирах: «Егда Божественное рачение найде на тя, святче, ты последовал еси Христу»3.

Как же теперь быть? Восполните недостающее без уныния: 1) сознавайте подробнее свое устроение; 2) молиться учитесь сердцем и чаще. В средину книжных молитв вставляйте свои молитвы, кровные. Молитесь о послании вам дара зрения грехов и особенно о том, чтобы Бог удостоил вас Своей близости, коснулся сердец ваших Своим огнем и зажег их. До момента воспламенения жизнь ваша должна протекать в возможной самособранности. Более всего попекитесь о сердечности молитвы. Молитесь не только утром и вечером, но и днем много раз припадайте к Спасителю, соприсущему невидимо вам как крещеным и христианам, и при этом соприсущему чрезвычайно близко. Но в сердце ваше Господь не входил явно из-за того, что вы сердце не предавали Ему как нужно, с подвигом, чуждым саможаления. Момент возбуждения должен у вас опять непременно совершиться, ибо это начало спасения, отправная точка его; 3) дела свои продолжайте делать обычно, но перевивайте их молитвой. Отныне мните себя рабами Господа, действующими пред Его лицом, в угождение Ему. Посвящайте деятельность свою Господу и просите у Него отдельно на всякое дело помощи, очищения и освящения.

Вот на это только я теперь обращу ваше внимание. Еще многое-многое сказал бы вам, да не время. Нельзя взваливать пятипудовый мешок на человека, способного нести небольшую котомочку.

По поводу ваших мыслей о личной безопасности вот какие соображения встают. Если бы даже захотели вы «на такси» убежать от горя, не скроетесь своими силами, своим предусмотрением якобы нужного для вас. Но Господь силен и среди тысячи возможностей беды сохранить от беды. Молитесь всегда искренно, смиренно, слезно Богу, живя в Москве, – и Бог силен сделать вас цветами, в огне цветущими и не сгорающими.

Если бы простоту чьей-либо веры можно было осязательно брать, влагать в чью-нибудь личность и тем последнюю духовно ободрить и вдохновить, то на вас первом и хотелось бы осуществить этот замысл утешения и привлекания к высшим внутренним состояниям в Боге. Направить прежде надо свое внутреннее, а внешнее все приложится. При массе влияний на вас среды и нажитых влияниях прежней вашей жизни вам нелегко выйти из состояния «душевности», «земности». Между тем в вашу задачу должно войти восприятие своей обстановки жизненной, своих интересов и планов по-иному. Простите, что рискую здесь стать надоедливым напоминателем и тяжеловесным. Но к такой форме речи понуждает ваша нужда и желание мое, чтобы вы все-таки еще на земле стали в ощутительное отношение к Богу. Если останетесь на полдороге, так и умрете ищущим Бога, но не вкусившим Его силы. У нас в жизни принято дальше элементарных внутренних сдвигов, которые стали вашим уделом, не идти. Но этого мало. Можно достичь живого единения с Богом и приблизиться к Нему сыновне.

...Все таинство искупления человека Спасителем заключается в том, чтобы [дать ему возможность] освободиться от рабства страстным влечениям телесным и духовным и вне этой связи умереть. Представьте, что вы умерли и помещены Спасителем в сонм святых. Сродни ли будет вашему сердцу та святая среда? Чего вам недостанет против настроения святых? Допустите, что завтра вас не стало на земле и вы переселены в тот мир. С точки зрения переселенца в Отечество Небесное оцените свои нужды и потребности и их восполните. Между тем Господь для того и оставил вас на земле, чтобы вы успели проявить искренность в познании Его воли, в сроднении с нею глубиной своей воли, чтобы взыскали господства духа над душою и телом и от всего существа своего полюбили имеющее встретиться с вами в вечности.

Всякий раз, как что бы то ни было скорбное ни посетило вас, укорите себя за саможаление... превратите свои думы в молитву о помощи свыше... Короче, от самоукорения чрез молитву порывом воли устремляйтесь к делу.

Помните лично и детям напоминайте об этом, что сначала все Божие мы должны совершать без всякого утешения, по одному чувству долга, но с напряжением к тщательности совершения молитвы, с напряжением к самообузданию, когда нервы рвутся, с наклоном к хранению взаимного мира. Долго из наших трудов ничего не будет выходить. Ходить станем по-прежнему сухими, мертвыми для Бога. Старое будет у нас повторяться, невзирая на жажду быть новыми, Христовыми.

Знайте, что счастье наше вот в чем: когда к человеку приходит сила Божия и напоит его, как губу, живой своей водой, тогда он, упоенный, насыщенный, ничего уже не желает: ни телесных удовольствий, ни сладкой пищи, ни земных удобств, ни зрелищ, ни сладких чувственных впечатлений вообще. Эта сила благодати Божией в художественном творчестве дает способность осуществлять идею творчества, пожалуй, и самую идею подсказывает.

Вот этого-то упоения действием Божиим я и желаю вам. Для силы благодати мы, пока не отрешились от греховных расположений, представляем закопченное стекло. Протирается это стекло понуждением себя к молитве, чистой исповедью, слезами сокрушения и действием Святых Даров. Пока нет у нас отказа от привычных расположений, до тех пор лишь в меру нашей решимости приходит к нам и действие Божие. Только в искренно совершаемых добрых делах всегда безусловно-ощутительно мы причащаемся радости Богоединения. Не знаю отчего, а при добрых делах всегда испытываешь приятное настроение свежести, мира, всех готов бываешь еще и еще радовать, принимать в свое сердце. Отчего подобные переживания? Да оттого, что Божие действие коснулось нас.

Правда, времени облагодатствования никто из нас не имеет права назначать себе. Ведь это милость Божия. Но я этого счастья желаю вам, как себе, когда бы оно ни пришло к вам. Лично Бог благословил мне посредством ежедневного служения Литургии понять, что значит дивный талант4 Божия влияния. Ввиду этого я и вам хотел бы послужить, по крайней мере словом, о том, что Божие действие есть, что оно недалеко и иногда посещает нас помимо нашего достоинства,– просто ради того, чтобы показать себя, показать, что оно есть и что в нем – Бог. Случается, придешь в храм деревянным. Вдруг под конец службы ум проясняется, проницает в слова молитв, сердце охватывает трепет, и все существо вдруг стоит пред Богом. Вы знаете, что и слово «спаси» на языке Церкви равносильно «озари благодатию». Вот с этой точки зрения [надо] смотреть и на предстоящий пост.

Конечно, не всякому сразу душа может открыться, да и без помощи Божией не может сокрушаться. Сокрушение – дар Святого Духа, а чистосердечие исповеди зависит от нас. Суть исповеди – это попрать гордость, которая сжимает душу и мешает ей быть откровенной. Что касается перемены на лучшее после исповеди, то она вытекает из меры нашего смирения. Когда смирения нет и нет приверженности к Богу, то никак сам не изменишься. Дальше дряблого сентиментализма не уйдешь. Вот и я плачу и скорблю о себе, всегда молю, чтобы Господь Сам изменил меня, но до сих пор все так плохо у меня, что ручьев слез недостаточно для оплакивания своей греховности. В таком же положении, думаю, и вы находитесь. Хотим мы с вами исправиться, а наступает час испытания – и все наши добрые намерения разбиваются вдребезги. Отчего? Да оттого, что мы еще не приобрели в воле центра, устойчивости через силу благодати. Исправление вот когда настанет у нас – как только натерпимся мы своей нищетности для добра, исстрадаемся в своем бессилии измениться и как только беззвучно, но пронзительно для Неба закричим: «Боже! Нет мне от дел моих спасения. Я без Тебя погиб. Чуда жду. Оживи меня Твоею силою! Спаси по милости Твоей!» – тогда-то приходит неизвестно откуда Божия благодать и переплавляет всю нашу греховность. Начало же спасения, безусловно, в чистой исповеди. Надо тщательно все пересмотреть в себе в присутствии духовника, все осудить сознательно (ведь прошлая наша жизнь зачеркнута для Bo­ra) – и тогда половина дела сделана. Дальше должна быть борьба с собой. Без борьбы механически ничего не приходит. Благодать Божия идет лишь по пятам наших усилий к добру и их укрепляет в душе. Без усилий и помощь не приходит. Из-за того и люди, часто неплохие, гибнут.

 

У нас многое неизбежно потому, что воля наша в Боге бывает лишь минутами, а после все одна. А по своей падшей в прародителях природе мы можем духовно лишь терзаться. Но покой придет, когда молиться научимся, смиряться, а главное, с верою при искушениях повергать себя пред Богом. Знаете, какой признак того, что Бог с нами и мы в силе Божией? Это умиление сердца. Когда умиление свяжет сердце, тогда прекращаются и раздражительность, и сухость к людям, и внутренние муки.

Оживлять нашу потребность в Боге должно вот что. По Апостолу, в нас три части: тело, душа и дух. Две части существа в нас развиты до высшей культуры, а третьей почти не видно – разумею дух. Вы знаете, что значит жить духом? Это то же, что посредством молитвы и хранения чистыми помыслов и чувств ходить под живым чувством страха Божия, под ярким чувством своих грехов, ожидающих нас смерти, Суда Божия и с радующей нас совестью. Замечательно, что трепетное благоговение пред Богом в нашем духе соединяется с радостью ощущения того, что мы примирены с Богом и опять дети Божии. Все в мире дух воспринимает чрез очищенное благодатью чувство. На совесть, разум и жаждущее Бога сокрушенное сердце и нисходит благодать Божия.

* * *

1

Публикуется по: П.П. Воспоминания о духовном отцс //Дневник инока. Указ. изд.

2

П.П. поясняет: этот фрагмент – ответ на реплику одного лица о чуждости ему мировоззрения батюшки.

3

Несколько измененный фрагмент стихиры службы преподобным отцам.

4

Талант – здесь: дар.

 

https://azbyka.ru/otechnik/Veniamin_Milov/pisma-o-duhovnoj-zhizni/

  • Like 2

Share this post


Link to post

ОЧЕНЬ интересно-спасибо большое за книгу

  • Thanks 1

Share this post


Link to post

«Такого глухого чугунного времени еще не знала Россия»

Год 1920-й глазами Пришвина и Паустовского

 

 

В последнее время разговоры о «справедливых большевиках» и «архиумном Ленине» становятся все навязчивее. Нас убеждают: власть эта была гуманна и народ свой любила, а если и расстреливала кого, то «за дело». Разворачиваются дискуссии о так называемой «атмосфере страха»: царила ли она в годы становления советской власти, или это все «мифы необразованных людей». Некоторые эксперты и вовсе не стесняются рисовать постреволюционную идиллию и социальный рай. На фоне всех этих сказок и острых обсуждений представляется важным опубликовать фрагменты дневников двух известных писателей, которых нельзя назвать ни просоветскими, ни оппозиционными. В их творчестве практически не было политики, однако никто не может упрекнуть их в равнодушии к происходящему. Это Михаил Пришвин и Константин Паустовский. И если дневники первого – самые длинные в русской литературе – с недавних пор пошли в народ, то о дневниках Паустовского многие до сих пор не знают. А между тем они представляют интерес не только для историков, но и для литературоведов: слишком уж похожи, порой одни и те же слова и мысли, одни и те же интонации. Чтобы не пытаться объять необъятное, возьмем лишь один год из дневников писателей – 1920-й. Взглянем на эпоху глазами тех, кого даже не подозревали в ненависти к большевистскому строю.

Скрытый текст

 

В 1920-м Константину Паустовскому 28 лет. Он в Одессе, работает журналистом. По долгу службы вынужден пропускать перипетии истории через себя. Это дается непросто, тем более что вылить переживания в печать невозможно. А проза не пишется:

«Отморожены, должно быть, мозги, и отморожены руки».

Поэтому дневник – единственная возможность выговориться и не сойти с ума. Даже больше – единственная возможность жить:

«В нашем положении – выгоднее всего – это ждать смерти».

Михаилу Пришвину в ту же пору уже 47. Он, конечно, мудрее. Осознанно уехал из столиц, живет сначала в Ельце, потом на Смоленщине, учит детей, охотится, занимается хозяйством. Перед ним тоже разыгрывается драма истории, но писатель даже не надеется с кем-то поговорить об увиденном и пережитом. Все его мысли сразу же – практически в ежедневном режиме – перетекают на бумагу. В отличие от Паустовского, который к своим записям относился скорее как к наброскам, попыткам оставить маркеры памяти, пришвинские дневники – это полноценное произведение. Главная книга его жизни. Но в ней всё те же жалобы на неспособность много и плодотворно работать («Жизнь моя теперь – медведя в берлоге». – 13 января) и ощущение всеобщей человеческой смерти:

«Убитые люди не знают, что они убитые, и наши духовно убитые не знают, что они давно мертвецы».

Что же вызывает у двух разных писателей, находящихся в разных концах страны, столь одинаковые ощущения? Естественно – атмосфера тех лет. Несмотря на то, что события происходят ежечасно – все же строится новое государство, – в народе чувства движения вперед нет. Страна буксует. В начале года, 6 января, Пришвин сделает на первый взгляд пейзажную зарисовку:

«Кура: назади замело, впереди замело, лошадь идет незнамо куда, вперед или назад – везде одинаково».

Но на самом деле это образ России. От гоголевской тройки осталась одна полудохлая лошаденка, которая сбилась со своего лихого пути. Рухнуло русское триединство: Православие, самодержавие, народность. Нынче – «диктатура босоты» (по Пришвину), народ без цели.

«…назади замело, впереди замело, лошадь идет незнамо куда…» – это образ тогдашней России

Из дневника Паустовского:

«Боже, до чего Ты довел Россию… В последних истоках мутного света сослепу тычется, ища черствую корку, громадный умирающий народ. Чувство головокружения и тошноты стало всенародным. И больше умирают от этой душевной тошноты, тоски и одиночества, чем от голода и сыпняка».

Откуда тоска? На этот вопрос многие исследователи уже дали ответ. Душа тоскует по Богу, Которого дружно предали. Выбирая между путем Иуды и Петра, выбрали – первого: продали, отправили на смерть, оказались не в состоянии пережить. Путь Петра – отрекшегося, но вовремя покаявшегося – показался слишком наивным.

 

Если бы была вера в народе, то – нет сомнения – пошли бы по пути Петра, но так в Него не верили, и предать оказалось легче. Отрезвление пришло быстро, практически сразу. Вместо благодати получили энергию злобы.

И снова Паустовский:

«Когда кончилась гражданская война и началось “мирное строительство” (“фронт труда”) – все сразу увидели, что “король голый” и вся сила его – только в войне, в разрушительной энергии злобы… Чтобы создавать – нужна свободная душа и детские пальцы, а не прокисший ум, изъеденный, как молью, партийной программой и трехлетним озлоблением».

«Чтобы создавать – нужна свободная душа, а не прокисший ум, изъеденный партийной программой»

Но откуда взяться свободной душе, если и ее заложили за последнюю краюху хлеба? Заложили все – от простого народа до интеллигенции:

«Устал от тасканья по базару… На возах сидят, расставив ноги, толстые бабы с лицами чудовищ. Около каждой – десятки женщин с измученными глазами, мужчин в пенсне, студентов… и все, как нищие, протягивают руки с бельем, ботинками, мехами. Какая-то всероссийская распродажа интеллигенции», – оставляет Паустовский очередную запись.

Представители "бывших" распродают остатки своего имущества для покупки продуктов. Казань. 1920-е

Если у Паустовского Россия 1920 года предстает в образе рынка, то Пришвин видит тюрьму:

«“Паек” определил положение в армии и интеллигенции: стало некуда бежать, развилась особая, тюремная жизнь».

Еще острее о сути происходящего – у того же Пришвина:

«Коммунизм – это система полнейшего слияния человека с обезьяной, причем в угоду обезьяне объявляется, что человек происходит от нее, и вообще господствующей государственной философией объявляется материализм. Трагедия состоит в том, что человек сидит в одной тюрьме с обезьяной и разбить тюрьму – значит, освободить и обезьяну, которая непременно посадит потом в тюрьму человека и распнет его».

Ощущение неизбежной тюрьмы еще не раз промелькнет в дневниках обоих писателей.

Ощущение неизбежной тюрьмы – в дневниках и Пришвина, и Паустовского

Так же, как и впечатления от советских учреждений, которые запоминаются «дурацкой суетой и отупелым ничегонеделаньем». Паустовский беспощаден в их оценке:

«Хуже крепостных – “сволочь”, скоты, которых дерут плетью ежечасно. Больно дерут по лицу. И за дрожью от холода, от обиды, от смутной боли – жалкое сознание, что там где-то “хвост” – очередь и в этой очереди дают раз в три дня кислый ячменный хлеб, от которого пучит живот. Во имя этого терпят».

Пришвин:

«Советские рабы и неделя просвещения: выдавали тухлую капусту, и вдруг там увидали кусок хлеба (закваска) и бросились делить и тут же ели эту вонючую жвачку».

Пришвин менее склонен к осуждениям. Он пытается понять тех, кто рядом. Тем более что ничем его собственная жизнь от жизни народной не отличается: так же, как все, «брожу, качаюсь, как былинка на ветре». Но в отличие от многих Пришвин задается глубинными вопросами:

«И, не задумываясь, я дал бы пощечину тому, кто сказал бы мне, что “не единым хлебом жив человек”. Да, я понимаю, что можно жить и духом, если инициатива этого голодно-духовного предприятия исходила от меня: хочу – голодаю, а захочу – и наемся, но голод тем отличается от поста, что он приходит извне, не из души, а, как холод, от какого-нибудь излучения тепла земли в межпланетное пространство. И вот это какое-то излучение создает того левого разбойника, который все издевался над Христом и говорил Ему: “Если Ты Сын Божий, спаси Себя и нас”».

В дневниках Паустовского религиозный подтекст особенно ярко проявляется во время размышлений о прикармливании властью интеллигенции. По-сути, это был для писателя вопрос жизни и смерти. Если бы он принял предложение работать на новую власть, то многие бы проблемы ушли – он бы как минимум не голодал, но для Паустовского сотрудничество с данной властью – все тот же выбор Иуды:

«Началась новая эпоха – прикармливание интеллигенции, профессоров, художников, литераторов. ЧеКа им крикнуло: “пиль”, и они покорно пошли, поджав облезлый от голода хвост. Голгофа. Предсмертная пена на губах такого тонкого, сверкавшего, заворожившего все души искусства. Кто из них потом повесится, как Иуда, на высохшей осине? Кто однажды продал душу? Господи, да минует меня чаша сия».

Пришвин тоже в курсе прикармливания, шутит на эту тему: «Фольклор Луначарского – фольклор нормированный». И тоже, как и Паустовский, выводит для себя единственно верное правило:

«Держись подальше от власти: там грех и кровавая завеса».

Это правило оба сохранят для себя на всю жизнь. Оба будут держаться от власти на расстоянии, не возглавлять никакие писательские союзы, не участвовать в конференциях, не подписывать писем в поддержку властных решений, не ходить на поклоны в широкие и душные кабинеты. Они изберут для себя иной путь – воспевать красоту родной земли и красоту человека. Они будут самоотверженно защищать эту красоту от нападок власти: смелые выступления Паустовского против «убийства» Тарусы – уже история. Конечно, за это писателей власть невзлюбит – тому же Паустовскому помешают получить Нобелевскую премию.

Но вернемся в 1920 год. В то время, «когда правы все идиоты» (Паустовский). Без сомнения, терпеть голод, тупость, унижения можно было только под дулом револьвера. Достаточно воздух пропитать страхом, чтобы удержать свою власть. Этот диктаторский закон прекрасно работал в советское время.

«Расстрел совершается над каждым из нас 24 часа в сутки, непрерывно»

Из дневника Паустовского:

«Расстрел, “размен”, “ставка Духонина” совершается над каждым из нас 24 часа в сутки, непрерывно. А смерть – это только “последняя” стенка, цементная стена гаража и грохот автомобильного мотора (их заводят, чтобы не было слышно выстрелов), после которого останутся только клочья воспаленных мозгов и лужица крови… Такого глухого чугунного времени еще не знала Россия… Ухмыляющейся зев великого хама».

И вот еще:

«Не может быть, чтобы они не знали, что в ЧеКа перед расстрелом смертникам, раздетым донага, пускают в спину струю ледяной воды из шланга и потом стреляют – чтобы меньше было крови. Все же жизнь прогрессирует. Из недр ЧеКа исходит этот прогресс, ибо техника убийства та разработана в недосягаемом совершенстве» (из дневника Паустовского).

Можно возразить, что такое происходило только в Одессе, а внутри России все было мягче. Но в дневниках Пришвина все тот же парализующий страх настигнутой охотниками жертвы.

«Вот оно, откровенное насилие! – пишет Пришвин 3 июня. – Это движение руки в карман – не за револьвером ли? Эта примерка к плечу винтовки скучающего часового – не хочет ли он убить кого-нибудь, не целится ли он в живое?.. Эта невозможность укрыться от его взгляда никакими законами, декретами, мандатами… В коммуне живем мы, как дичь на болоте, в постоянном трепете, что пресветлый охотник выпустит на нас псов из своих исполкомов».

А вот зарисовка о «вторжении чекиста» в собственность. Пришвин намеренно передает всю атмосферу в деталях:

«…вторжение чекиста, в чем ужас его: он входит в вашу квартиру внезапно, застает вас врасплох со всем вашим тайным бытием и рассматривает вас как элемент общественности, и ведет себя так же, как в общественных местах, не снимает шапки, плюет семечки. С великим трудом мы вчера достали воды, жена ваша сама решилась наконец в холодной комнате вымыть больными руками полы; и вот вмиг все заплевано и захожено следящими валенками; между тем он вошел к вам на основании декрета и мандата о национализации музыкальных инструментов: ему нужно достать рояль…»

Безусловно, в подобных реалиях трудно удержаться от резких взглядов. И таковые в дневнике Пришвина, безусловно, есть. Один из них я сейчас приведу. Пришвин, запись от 18 ноября:

«Для нас загадочны Октябрьские дни, и мы им не судьи пока, но завеса в настоящем упала: коммунизм – это названье государственного быта воров и разбойников».

Правда, писатель и здесь пытается оставаться объективным судьей истории. Помимо своего мнения он фиксирует и разговоры на улицах:

«Большинством населения все-таки большевизм понимается не как организованное преступление, а как неудача, существует представление о настоящем большевике, разговаривают, напр., так:

– Он настоящий большевик?

– Нет, так, примазался.

– А вы видели настоящего?

– Нет, не видел.

– Да есть ли настоящий-то?

– Ну, Ленин все-таки настоящий.

– Э, да разве можно с нашим народом да в коммунизм! и т. д.

Словом, в основе-то считается делом хорошим, но невыносимым, и только бы поскорее это хорошее дело исчезло. И всякий знает, что из этого ничего не выйдет».

В таких условиях писателям остается только цепляться за воспоминания (они тогда спасали многих) и вглядываться в пространства (созерцать): искать в той самой красоте родной земли – Бога, старую Россию, надежду на то, что у народа получится вернуться к своим началам. И в этих началах будет другая жизнь, где люди научатся ценить даже тишину.

Остается только искать в красоте родной земли Бога, старую Россию, надежду

Искать тишину отдельные русские художники будут весь XX век. Самый откровенный пример – фильмы Тарковского.

Из дневников Паустовского:

«И такая тишина стояла кругом, что, кажется, можно было зажечь под этим низким небом елку и ее золотые огни не погасли бы и горели недвижно и ярко, как на алтаре. Молитвенная, церковная красота, не создавшая еще своих художников, своих поэтов. Святки, Рождество и Пасха – самые душистые праздники в жизни».

В этом фрагменте слышны мотивы Шмелева, Зайцева, Бунина. Все они в это время тоже тоскуют по прежней России как по земному раю, рефлектируют, но шмелевские нежные «душистые» воспоминания о елке, праздниках, снежной России выльются на бумагу немного позже…

Под занавес нашего беглого анализа будет верным привести записи Пришвина и Паустовского о том, каким они видели в 1920 году будущее России. И тот, и другой об этом размышляют практически одновременно. Вот только Паустовский заглядывает в ближайшее будущее, а Пришвин – гораздо дальше.

В Петрограде. 1920-е

Будущее по Паустовскому:

«Третья революция, которая близка, будет самой кровавой. Будут убивать на улицах, как зверей. Ибо давление ненависти и тяжесть терпения перейдут предел и разразятся внезапным и ошеломляющим взрывом.

Жалость… будет достаточным поводом для смерти. Жизнь народа не терпит пустоты, а теперь эта бесплодная пустота (скоптическая в отношении духа, творчества) наступила».

Будущее по Пришвину:

«Через сколько-то лет. Россия опять стала Россия; с какой гордостью русский скажет тогда, что в порыве своем доходил до конца, до ощущения всеми элементов бытия хлеба и воли <зачеркнуто: и познал начало бытия в хлебе и воле>…»

В этом же будущем по-разному сложится судьба дневников писателей. Пришвинские десятилетия пролежат в металлических ящиках в земле, иначе было никак: «За каждую строчку моего дневника десять лет расстрела». После смерти писателя в 1954 году его вдова Валерия Дмитриевна двадцать лет расшифровывала эти записи – почти за полвека их накопилось на много томов. И только после падения СССР эти тома стали выходить в свет. Не сразу. Последний, 18-й, издан два года назад.

 

А с дневниками Паустовского все еще драматичнее. Долгое время они считались утраченными. И всплыли (по-другому не скажешь) лишь в конце XX века: в центре Москвы их продавали местные бомжи. Они не знали, что это дневники Паустовского, просто – «записи старые», а значит – ценные, к тому же среди бумажек много открыток Крыма – на опохмелку должно хватить. Каким-то чудом в том же сквере тогда оказался один из поклонников писателя. Он и выкупил архив. Неизвестный Паустовский обошелся ему в 500 рублей.

 

Для нашего поколения эти записи неоценимы.

Максим Васюнов

19 июня 2019 г.

 

Попалась небольшая статья. Это 100 лет назад.

Share this post


Link to post

Как полюбить людей

 

 

  • Like 2

Share this post


Link to post

Очень интересное видео...доступно разъясняет, хорошо бы неверующим людям послушать, да принять все в свое сердце. Вот сейчас пришел коронавирус, испытания... и сразу приходит понимание, на чем ты строил- на камне или соломе...как важно иметь твердое основания! И в эти дни искушений и испытаний устоять. Укрепляйте веру...дни лукавы....Господь Иисус проявил безусловную любовь ко всем людям....Он пошел на Крест заплатив за наши грехи....дай Бог нам в сердце ответную любовь ко Нему!

  • Like 1

Share this post


Link to post

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.
Note: Your post will require moderator approval before it will be visible.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Restore formatting

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.


  • Recently Browsing   0 members

    No registered users viewing this page.

×
×
  • Create New...